-- Слѣзай, собачій сынъ, распрягай лошадь!... Ребята, вали снопы!
-- Не трожь!-- предостерегалъ Ягорка.-- Я свой хлѣбъ везу; я -- не грабитель какой-нибудь. Это вы, озорники, бѣднаго человѣка обидѣть готовы, а я...
Голосъ его оборвался. Въ воздухѣ свиснула нагайка, еще и еще, и надъ полемъ пронесся отчаянный крикъ...
-- Нашихъ бьютъ, братцы!-- пронеслось между мужиками.
Сердца загорѣлись, робость исчезла. Нѣсколько человѣкъ съ поблѣднѣвшими лицами и сурово сдвинутыми бровями побросали свои воза и бросились на крикъ.
Произошла свалка. Объѣздчики задержали еще нѣсколько возовъ, пробиравшихся по сторонамъ, опрокидывали ихъ на земь, топтали снопы и стегали мужиковъ нагайками... Озлобленные, обезумѣвшіе мужики стаскивали объѣздчиковъ съ лошадей, колотили ихъ вилами, граблями, по чемъ попало...
-- Бей ихъ, ребята! Не давай имъ... Мошенники, грабители!
-- Рви его, братцы... По сусаламъ! Чтобъ не дыхнулъ... Не пущай его!... Обида!...
Дикій, нечеловѣческій ревъ, руганъ, скрипъ возовъ, ржанье лошадей, пронзительные вопли -- все смѣшалось. Ничего не возможно было разобрать въ темнотѣ и сѣромъ туманѣ пасмурной ночи...
Объѣздчики поняли, что дѣло ихъ плохо, и разсыпались по жнитву, спасаясь отъ разъяренной, ошалѣвшей отъ безумной злобы толпы. Одинъ Карпъ не принималъ участія въ общей суматохѣ. Весь блѣдный, дрожа отъ какого-то страннаго ужаса, охватившаго его съ ногъ до головы, возился онъ около своего больного сынишки. Разбуженный воплями и гвалтомъ, Игнатка никакъ не могъ успокоиться и весь въ жару, въ бреду, хватаясь горячими ручонками за отцовы руки, жался къ нему, рвался куда-то, умолялъ...