-- Помретъ къ утру!-- сквозь зубы проговорилъ онъ и сталъ молча запрягать лошадь.
Но когда они выѣхали въ чистое поле, на дорогу, когда ихъ охватило холодкомъ и свѣжестью, подымавшеюся отъ земли, на Карпа опять напала страшная, невыносимая тоска при мысли, что любимецъ его, радость и утѣшеніе семьи, Игнатка умираетъ, умретъ... "Господи, да неужто же?..." -- шепталъ онъ, глядя въ темное ночное небо, точно оттуда ждалъ отвѣта, точно тамъ были всѣ его надежды и упованія.
А Игнатна бредилъ и метался.
-- Больно, тятя... За что меня бьютъ, мамку, Сеньку?... Тятя, а тятя? Звѣздъ-то, звѣздъ-то сколько... Тятя, сыплятся на меня звѣзды... Много, много...
-- Спи, дитятко!-- уговаривалъ его Карпъ.-- Лежи, родимый! Нѣтути никого...
Игнатка на минуту умолкалъ, потомъ опять вскакивалъ.
-- Слышишь, слышишь?-- съ ужасомъ говорилъ онъ, прислушиваясь.-- Колокольчикъ... Это, тятя, они... Снопы наши увезли... Ты ихъ не пущай къ намъ...
Карпъ уже и говорить ничего не могъ и только сердце его все пуще и пуще замирало, когда онъ прислушивался къ бреду сына, въ которомъ были и звѣзды, и снопы, и прикащикъ, и зловѣщій колокольчикъ...
А кругомъ разстилалась тихая, безмолвная степь, тихое, глубокое небо, и никто не давалъ ему никакого отвѣта. А вѣдь только отъ нихъ, т. е. отъ земли и неба, ждалъ онъ его.
Пріѣхали домой. Карпъ разбудилъ старушку-бобылку, приглашенную къ нимъ домосѣдничать и наблюдать за оставшимися дома ребятами, вздулъ огня и сбѣгалъ за священникомъ. Батюшка у нихъ былъ простой, добрый, и не заставилъ себя долго ждать. Игнатку особоровали и причастили. Батюшка посидѣлъ, погоревалъ, объяснилъ Карпу, что у Игнатки, вѣроятно, голодный тифъ, и ушелъ.