Къ утру Игнатка словно успокоился и пересталъ бредить. Измученный Карпъ вышелъ на крылечко, умылся и долго, горячо, молился на бѣлѣющій востокъ. "Господи! что-то теперь въ полѣ... Все-то лѣто-лѣтенское только и думы было, что о хлѣбушкѣ, все-то лѣто маялись, томились, изъ силъ выбились -- и вотъ Ты наказанье послалъ... За что? Какой великій, неискупный грѣхъ совершили мы, что даже ты, Милостивый и Всеблагой, отвернулся отъ насъ? И неужели на всей землѣ не найдется для насъ ни капли счастія, ни капли согрѣвающей любви?"
Вся скорбь души и сердца, вся жгучая тоска, всѣ мучительныя сомнѣнія Карпа вылились въ этой короткой, но жаркой молитвѣ. Въ первый разъ онъ сознательно молился, въ первый разъ онъ зналъ, чего ему именно нужно, чего просить. И ему стало легче. Никакой злобы не было въ его душѣ. Съ надеждой глядѣлъ онъ на разгоравшійся востокъ; онъ вѣрилъ и любилъ. Смерть сына казалась ему теперь немыслимой, невѣроятной; объ этомъ говорило ему и это алое небо, и этотъ прохладный вѣтерокъ, и эти птички, неумолкаемымъ гомономъ и чириканьемъ привѣтствовавшія солнце...
-- Карпъ, гдѣ ты?-- выбѣжала на крыльцо старая бобылка.-- Иди въ избу скорѣе,-- Игнатка кончается.
Карпа словно обухомъ ударило. Онъ, не помня себя, бросился въ избу.
Игнатка лекалъ на лавкѣ навзничъ, сбросивъ съ себя тулупъ и закативъ глаза подъ лобъ. Грудь его неровно подымалась, руки, какъ плети, висѣли и только пальцы судорожно шевелились, хватаясь за края скамьи.
-- Родимый, Игнаша!-- пролепеталъ Карпъ, склоняясь надъ сыномъ.
Игнатка ничего не отвѣчалъ. Онъ не узнавалъ болѣе своего тятьку. Глаза его были мутны,-- въ нихъ потухла уже жизнь; носъ заострился, губы подернулись землею, на вискахъ выступили смертныя тѣни. Игнатка умиралъ...
Когда солнце высоко поднялось надъ селомъ и заиграло въ небѣ, когда лучи его, сверкая и дрожа, заглянули въ маленькія оконца Карпухиной избы,-- Игнатки уже не было на свѣтѣ.
Блѣдный, серьезный, со сложенными на груди руками, лежалъ онъ въ переднемъ углу въ бѣлой холщовой рубашонкѣ. Крѣпко сжаты были его губы, весь загаръ сошелъ съ лица и на холодномъ, чистомъ лбу явственно выступили веснушки. На лицѣ застылъ словно горькій упрекъ кому-то. Устинья, пріѣхавшая съ поля, сидѣла въ головахъ и выла, а малые ребята съ недоумѣніемъ глядѣли на умершаго брата и изрѣдка осторожно трогали его руками, словно хотѣли удостовѣриться, что такое съ нимъ случилось...
Карпъ былъ неузнаваемъ. Насколько раньше онъ казался совершенно потеряннымъ, настолько теперь былъ спокоенъ и угрюмъ. Онъ словно окаменѣлъ. Взглянувъ въ лицо мертвому мальчугану и постоявъ съ минуту у лавки, онъ затѣмъ отвернулся и спокойно сказалъ женѣ: