-- А, лѣшій васъ обдери!-- безнадежно восклицалъ Карпъ, облекаясь въ походный зипунъ.
Впрочемъ Карпъ Ивановъ имѣлъ весьма уважительныя причины для того, чтобы поступать такимъ образомъ. Онъ хорошо зналъ, что подобнаго рода должность, какъ десятскій, напримѣръ, не только отъ хозяйства отвлекаетъ, но имѣетъ еще и другія неудобства, именно въ лицѣ начальства, съ которымъ неизбѣжно приходилось сталкиваться. А начальство Карпъ хоть и уважалъ, но старался по возможности его избѣгать и какъ можно рѣже попадаться ему на глаза.
"Совсѣмъ это, братецъ ты мой, особенный народъ!-- разсуждалъ Карпъ о начальствѣ.-- Теперича ежели идешь къ нему, думаешь, чего бы, кажись, бояться? Вины за тобой никакой нѣту, дѣло свое сполняешь, а какъ глянетъ онъ на тебя, такъ ты и ошалѣлъ... Ажь поджилки у тебя затрясутся, вотъ до чего... Оказія!"
И дѣйствительно, стоило только Карпу очутиться лицомъ къ лицу съ начальствомъ, какъ онъ совершенно утрачивалъ всякую способность что-либо соображать, терялся, робѣлъ, и предъ его мысленными очами довольно явственно начиналъ рисоваться образъ исторической "Бузышной матери", или не менѣе историческаго "Макара"...
Вообще, по его мнѣнію, начальство было само по себѣ, а мужикъ -- самъ по себѣ. Начальство и баре -- это была какая-то совсѣмъ особенная половина рода человѣческаго, которая была отдѣлена отъ половины мужицкой глубокою пропастью. И эту пропасть, по мнѣнію Карпа, перейти было никакъ невозможно.
И Карпъ съ своей стороны больше ни о чемъ не думалъ и ничего лучшаго лично для себя не желалъ и не ждалъ. И все у него было заранѣе предопредѣлено, размѣрено и пригнано къ извѣстной мѣркѣ, и такъ невозмутимо-спокоенъ былъ онъ самъ, словно та стихійная, безсознательно-могучая природа, которой онъ поклонялся.
------
Земля -- землей, но у Карпа кромѣ земли была еще и семья, и эта семья наводняла если не половину, то во всякомъ случаѣ большую часть его существованія. Осьмнадцати лѣтъ его женили на дюжей и рябой Устюхѣ, которая съ лица была хоть и некрасива, да за то подымала до пяти пудовъ заразъ и свободно управлялась съ норовистымъ мериномъ. Болѣе подходящей подруги для истиннаго земледѣльца трудно было найти, и потому Карпъ очень уважалъ свою рябую Устюху и если, случалось, колотилъ, то не иначе, какъ хмѣльной. Ребятъ у нихъ было пятеро. Карпъ и до сихъ поръ еще помнитъ тотъ день, когда бабка-повитуха, Лукьяниха, вышла къ нему на задворки и сообщила, что Устюха опросталась сыномъ. Карпъ тогда ничего не сказалъ, только ухмыльнулся, да такъ съ улыбкой цѣлый день и ходилъ. Мало того, ему даже почему-то казалось, что и все кругомъ его улыбается, что даже полуразрушенные сараи стали какъ будто новѣе, а скотина поглядываетъ на него какъ-то особенно, словно радуясь вмѣстѣ съ нимъ его радости, такъ что вечеромъ, эасыпая кормъ своему мерину, Карпъ не удержался, чтобы не подѣлиться съ нимъ своими чувствами, и, ласково похлопавъ мерина по загривку, произнесъ:
-- Ѣшь, братъ, нынче вволю,-- теперича у насъ съ тобой сынъ...
Это блаженное настроеніе не покинуло Карпуху и на другой день, и его счастливая улыбка очень удивила батюшку, къ которому онъ пришелъ съ просьбой окрестить младенца.