Тутъ поднялся такой шумъ и гвалтъ въ толпѣ, ободренной Карпухиными рѣчами, что члену ничего болѣе не оставалось, какъ осуществить свое желаніе, т. е. выругаться, плюнуть и потомъ уѣхать, отрясая прахъ отъ ногъ своихъ. Онъ такъ и сдѣлалъ, унося съ собой самое невыгодное мнѣніе о матюхинскихъ "идіотахъ".
А въ другой разъ, когда рѣчь зашла опять о школѣ, Карпъ даже и на сходъ не пошелъ и совершенно забылъ о ней думать: есть ли она, нѣтъ ли ея,-- ему было все равно... Въ самомъ дѣлѣ, что такое была для Карпа школа?-- Нѣчто совершенно чуждое, непонятное, даже фантастичное. Что она давала ему: умѣнье читать и писать?... Но, возвратившись къ землѣ, куда бы приложилъ онъ это умѣнье, когда у него не было на этотъ счетъ никакихъ указаній, никакихъ способовъ?...
И Карпъ совершенно спокойно махнулъ рукой на школу.
Гораздо удивительнѣе то, что Карпъ не обращалъ вниманія даже на такіе предметы, которые хотя и не имѣли прямого отношенія въ землѣ, но все-таки довольно близко касались его интересовъ, какъ мірского человѣка. Былъ, напримѣръ, въ Матюхинѣ общественный кабакъ, который сдавался обыкновенно въ аренду заѣзжему кабатчику и приносилъ ему большіе доходы, такъ какъ стоялъ на бойкомъ мѣстѣ и потому очень усердно посѣщался сермяжной публикой. Но аренда эта велась самымъ безалабернымъ образомъ: черезъ каждые три года кабатчикъ выставлялъ міру пять ведеръ водки, выкладывалъ сотенную и затѣмъ только въ усъ себѣ посмѣивался, объегоривая простоволосыхъ мужиковъ. А между тѣмъ, когда одинъ, приспособившійся въ торговлѣ, матюхинскій же мужичокъ переселился въ городъ, то свою пустую избу сдалъ подъ кабакъ за 400 руб. на три года, тогда какъ въ его избѣ и помѣщеніе было хуже, и стояла она въ глухомъ переулкѣ. Но матюхинцы на это и вниманія не обращали и по-прежнему довольствовались одной сотенной, да даровымъ угощеніемъ, ничуть не помышляя о томъ, что они терпятъ большой ущербъ, и даже эту сотенную считая какъ бы свалившеюся откуда-то съ неба, а потому "зрящею", которую можно хоть на вѣтеръ пустить,-- не жалко. Не думалъ объ этомъ и Карпъ, такъ горячо всегда отстаивавшій общественные интересы, ежели они касались вершка земли, или чего-нибудь въ этомъ родѣ...
Такимъ же, если еще не большимъ, индифферентизмомъ отличался Карпъ и по отношенію къ нѣкоторымъ мірскимъ должностямъ и обязанностямъ, при исполненіи которыхъ интересы земли не только отодвигались на задній планъ, но и совершенно стушовывались. Онъ даже охотно отлынивалъ отъ нихъ, и если требовалось его участіе въ починкѣ какого-нибудь земскаго моста, или въ доставленіи казенной подводы,-- Карпъ всегда старался уклониться и отойти. Но Боже сохрани, если его выбирали десятскимъ, или чѣмъ-нибудь въ этомъ родѣ! Тогда Карпъ впадалъ въ тоску и всячески ухищрялся освободиться отъ почетныхъ должностей. Начинались по этому поводу безконечные переговоры...
-- Семенъ Семенычъ, нельзя ли какъ, а?-- нылъ Карпъ передъ старостой.-- Вѣдь я лѣтось ужь ходилъ въ десятскихъ-то, а?... Семенъ Семенычъ!...
-- Ну, а ты ужь не виляй, не виляй! Лѣтось-то небось Матюха ходилъ, а не ты. Кабы не чередъ, нешто бы потревожили? Не виляй, Карпуха!
-- А то ослобони, Семенъ Семенычъ, а? Право, ну... Одинъ-то разъ, чай, можно,-- продолжалъ неугомонный Карпъ.
Староста, наконецъ, выходилъ изъ себя и начиналъ ругаться.
-- Экій ты несуразный мужикъ, Карпуха, ей-богу! Сказано: нельзя,-- ну, значитъ, и молчи... Вѣдь кабы я причемъ, а то міръ, обчество... А ты заладилъ: "осло-бо-ни". Тьфу!