-- Ну, коси, коси, парень!-- съ снисходительной улыбкой отвѣчаетъ ему Карпъ, а у самого сердце замираетъ отъ удовольствія. "Вотъ, молъ, сынъ-то у меня какой -- ужь коситъ!"
Вдругъ Карпъ съ ужасомъ вскрикнулъ и открылъ глаза. Ему померещилось, что Игнатка весь помертвѣлъ и страшными, стеклянными глазами посмотрѣлъ на отца. Что это такое съ нимъ приключилось?
-- Игнатка, а Игнатка... Устинья!-- крикнулъ Карпъ, весь холодѣя отъ какого-то невыразимаго ужаса, охватившаго его всего съ ногъ до головы.
Зовъ его болѣзненно прозвучалъ по пустымъ, темнымъ угламъ.
-- Господи, да что же это?
Карпъ сдѣлалъ страшное усиліе, поднялся и дико оглядѣлся по сторонамъ.
И вотъ этотъ мракъ, окружавшій его, въ которомъ онъ ничего не видѣлъ и ничего не сознавалъ, разомъ освѣтился предъ нимъ и разсѣялся. Онъ все, все вспомнилъ и почувствовалъ всю свою страшную бѣду, весь свой грѣхъ... Нѣтъ Игнатки, нѣтъ Устиньи, нѣтъ Машки, Груньки, Сеньки. Даже жизни -- и той нѣтъ у него больше. Жизнь осталась тамъ, позади, гдѣ волнуется рожь и поютъ жаворонки, гдѣ работаетъ-надрывается гнѣдая лошадка, гдѣ. зеленѣетъ Игнаткина могилка; теперь же предъ нимъ впереди только какая-то пропасть, больше ничего...
Сердце Карпухино снова замерло, словно перестало биться, и онъ повалился на подостланную солому.
Такъ безъ сознанія, безъ мыслей, безъ чувствъ пролежалъ онъ довольно долго. День ли былъ, или ночь, онъ этого не зналъ, да и знать не хотѣлъ. Кругомъ его царствовалъ мракъ и ему хотѣлось бы, чтобы мракъ этотъ, безъ сновидѣній, безъ образовъ, былъ вѣчно. Сновидѣнія такъ или иначе возвращали бы его къ сознанію, напоминали бы ему жизнь, а что ему теперь было до жизни?...
Какой-то неопредѣленный шумъ извнѣ заставилъ его снова очнуться. Онъ открылъ мутные глаза и оглядѣлся. Прямо напротивъ его, вѣроятно сквозь дверную щель, бѣлѣла узенькая полоска свѣта. Карпъ сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе и закрылъ было глаза, но забыться не могъ. Эта узенькая свѣтлая полоска точно дразнила его, мучила и раздражала. Онъ оборотился лицомъ въ стѣнѣ, но и сюда проникала досадная полоска. Откуда-то изъ-за стѣны доносился до него смутный гулъ и голоса жизни. Шумъ этотъ все росъ и приближался; гдѣ то хлопали дверьми, что-то говорили; наконецъ совсѣмъ уже близко заскрипѣли половицы подъ чьими-то тяжелыми шагами, и въ уши Карпа ворвался скрипучій звукъ тоненькаго голоска, напѣвавшаго пѣсню: