-- Что ты, Карпуха, опомнись, оглашенный!... Окстись, дурья твоя голова!-- слышалось кругомъ него.
Карпуха ничего не помнилъ, не чувствовалъ. Съ налитыми кровью глазами, съ почернѣвшимъ, перекосившимся лицомъ вырвался онъ изъ крѣпко державшихъ его рукъ и, размахнувшись, что есть мочи, ударилъ станового по виску.
Затѣмъ все подернулось туманомъ. Какія-то свѣтлыя пуговицы,-- много пуговицъ,-- толпой обступили его, налѣзали на него, тащили куда-то въ глубокую, бездонную пропасть безъ свѣта и воздуха. Бѣлое облачко проплыло надъ головой. "Игнашка, гдѣ ты?..." И вдругъ такъ тихо, тихо и прохладно стало кругомъ, только далеко, далеко гдѣ-то то замиралъ, то заливался колокольчикъ.
Мужики насилу оттащили обезумѣвшаго Карпуху отъ станового. Дѣло было совсѣмъ пропащее; всѣ точно ополоумѣли. Поднялись крики, гвалтъ, вой,-- невообразимая суматоха...
Черезъ часъ все было кончено. Станового безъ чувствъ увезли къ Крутцовскому барину; Карпуху, связаннаго по рукамъ и ногамъ, отправили въ станъ, съ нимъ вмѣстѣ для "видимости" прихвачено было и еще человѣка три "бунтовщиковъ". Поле опустѣло; одни поднятые крестцы какъ-то одиноко и сиротливо торчали тамъ и сямъ среди щетинистой отавы, примятой кое-гдѣ лошадиными копытами.
Карпъ очнулся уже въ сырой, холодной, теплой "арестантской" второго стана. Очнулся -- и хотѣлъ-было пошевелиться. Но острая, рѣзкая боль пронизала его насквозь и онъ остался на мѣстѣ. "Что это, неужто я захворалъ?" -- мелькнуло у него въ головѣ, но тотчасъ же эта мысль исчезла въ хаосѣ другихъ безпорядочныхъ мыслей, вихремъ кружившихся въ его мозгу. Онъ снова забылся, уставясь глазами въ темный уголъ арестантской. Ему было такъ хорошо лежать, не шевелясь и ни о чемъ не думая; онъ не чувствовалъ ни острой, пронизывавшей сырости, ни этого одуряющаго запаха прокислыхъ овчинъ и плѣсени, которымъ пропитанъ былъ окружающій воздухъ.
Но черезъ нѣсколько минутъ онъ опять очнулся. Ему было душно, во рту пересохло, губы потрескались и горѣли. Притомъ же эта странная, рѣжущая боль въ рукахъ и спинѣ...
-- Устюха!...-- простоналъ онъ.-- Гдѣ ты? Напиться бы...
Никто ему не отвѣчалъ. Предъ нимъ въ темнотѣ только кружились и плясали милліоны свѣтлыхъ точекъ, то сплетавшихся въ причудливые узоры, то разсыпавшихся на части. И всѣ онѣ куда-то неслись, кружились, извивались, сверкали...
Карпъ засмотрѣлся на эту фантастическую пляску и мало-по-малу изъ всѣхъ этихъ блестящихъ искръ стали складываться знакомыя ему и дорогія картины. Поле, гнѣдая лошадка, бодро напрягающаяся въ тяжелой сохѣ, шумящая рожь, облитая красноватою пѣной, звукъ и лязгъ косы. "Подмахивай, подмахивай смѣлѣе, Игнашка!..." Игнатка, веселый, съ блестящими глазами, отбиваетъ косу и говоритъ: "теперича я, тятька, косить-то не хуже твово умѣю"...