-- Мы, ваше блародіе, и такъ намучились. Знаетъ только грудь да подоплека... У насъ скотинку всю съ дворовъ повывели. У насъ земля кой годъ ужь не родитъ, а мы съ ей бьемся-то во -- какъ!... И что же теперича? Послѣдняго какого ни-наесть хлѣба -- и того лишаютъ! За что? И въ насъ душа-то, чай, хрестьянская,-- пожалѣть надоть...
Становой нѣсколько разъ открывалъ ротъ, чтобы перебить безсвязную, но полную страшной горечи, рѣчь Карпа, и -- не могъ. Эти слова, этотъ тонъ и равнодушіе показались ему неслыханно-дерзкими. Мужики тоже какъ бы ошалѣли. Каждое слово Карпа рѣзало ихъ ножомъ по сердцу, ударяло обухомъ. Въ каждомъ словѣ его звучала такая мука, такая отчаянная правда, что всѣ сердца сразу заныли въ общемъ имъ всѣмъ чувствѣ полнѣйшей безвыходности и тоски.
А между тѣмъ самъ Карпъ словно не замѣчалъ впечатлѣнія, произведеннаго его рѣчью. Онъ былъ ужасенъ въ своемъ спокойствіи и, не сводя своихъ застывшихъ, почти мертвыхъ въ своей неподвижности, глазъ съ заинтересовавшей его пуговицы, продолжалъ, словно топоромъ рубилъ:
-- Неужто же мы, ваше блародіе, не люди? Неужто мы не мучаемся? Самый какой ни-на-есть душегубъ безчувственный -- и тотъ смилуется... Вѣдь это, будемъ прямо говорить, послѣднее, кровное отымаютъ. Все едино, что кровь пьютъ... Плевать, молъ, на васъ,-- околѣвайте!... будетъ ужь плевать-то,-- погодить бы надоть... Ино мѣсто и не втерпежъ станетъ, не вмоготу...
Становой, наконецъ, не вытерпѣлъ.
-- Ахъ, ты, м-мервавецъ, бунтовщикъ! -- разразился онъ, задыхаясь и брызгаясь слюной.-- Каково поговариваетъ... а? Да ты съ кѣмъ это разговариваешь-то, дурацкая твоя морда? Въ кабакѣ ты, что ли? Съ Сидоромъ или съ Ванькой какимъ-нибудь?... Да я тебя...
Онъ весь кипѣлъ, пылалъ, трясся. Мужики заволновались; кто-то тянулъ Карпа за рукавъ. Растрепанная, грязная баба старалась протиснуться впередъ и пронзительно выла. Одинъ Карпъ нисколько не смутился отъ этого неожиданнаго начальническаго крика и стоялъ невозмутимо, какъ деревянный, предъ становымъ.
-- Какъ хошь, ваше блародіе,-- выговорилъ онъ тѣмъ же равнодушнымъ, безучастнымъ тономъ.-- Правду истинную я тебѣ молвилъ,-- будетъ, натерпѣлись! Хлѣба не отдадимъ и помирать не согласны. Вотъ тебѣ и сказъ...
Онъ не договорилъ. Становой вихремъ налетѣлъ на него... Раздалась звонкая оплеуха, другая, третья...
Карпуха покачнулся... Искры посыпались у него изъ глазъ, въ головѣ помутилось, колѣнки задрожали... Все поплыло и закрутилось предъ нимъ; что-то огромное, страшное, черною тучей налетѣло на него и онъ, не взвидѣвъ свѣта, рванулся впередъ.