Какая баба, зачѣмъ?... Нѣтъ у него никакой бабы... Одинъ безумный взмахъ кулака, которымъ глупый мужикъ вздумалъ отомстить за свои поруганныя "права", рѣшилъ всю его судьбу. Нѣтъ у него ни бабы, ни дѣтей,-- ничего, кромѣ этихъ мрачныхъ стѣнъ, навсегда отдѣлившихъ его отъ семьи и деревни.
-- Иди, что ли!-- крикнулъ солдатъ кому-то въ дверь, не добившись отъ Карпа отвѣта.
За дверью послышались робкіе шаги и въ арестантскую ввалилась грязная, заплаканная баба съ ребенкомъ на рукахъ. Это была Устинья. Лицо ея распухло отъ слезъ, на щекахъ особенно рельефно вырѣзались глубокія морщины; глаза были мутны и загноились. Она хныкала и безпрестанно сморкалась въ полу своего дыряваго зипуна. Вся ея неприглядная фигура была, какъ-то особенно жалка и несчастна.
-- Кормилецъ ты мой!... Что это ты съ нами сдѣлалъ?-- начала было она.
Карпъ поднялъ на нее свои остолбенѣвшіе глаза, потомъ перевелъ ихъ на ребенка и лицо его судорожно перекосилось.
-- Уйди!-- вырвалось изъ его воспаленныхъ, подернутыхъ землею, какъ у мертвеца, губъ.
И онъ угрюмо отвернулся въ стѣнѣ.
Устинья сначала какъ бы не поняла и широко-открытыми, недоумѣвающими глазами взглянула на мужа. Потомъ протяжно, скорбно заголосила... Ребенокъ, пригрѣвшійся у нея за пазухой, проснулся и тоже болѣзненно запищалъ. Сторожъ поспѣшно вытолкнулъ Устинью за дверь и слышно было, какъ онъ ругался, запирая замокъ.
А Карпъ лежалъ, уставясь глазами въ стѣну, и беззвучно шевелилъ губами,-- не то молился, не то проклиналъ кого-то...
-----