Я был поражен таким заносчивым и обидчивым ответом и вспомнил, между прочим, гордость смирения К. (?) В. О!31

Однако, пробормотав что-то такое, должно быть -- в извинение, хотя косвенное, я продолжал играть, наблюдая великую осторожность в словах, и по окончании игры -- что же? -- Ф. М. изволил прогневаться на Михаила Ивановича за то, что он очень часто повторял: "да ну же", "скорее", "чего тут думать-то", и пр., и т. п. "Нет, нет, нет -- вы спешите", -- кричал упрямый старик и не пустил его играть вторую пульку. Сначала мы принимали все это за шутку, но он начал довольно громко кричать: "Нет, вам некогда, вы спешите", и во избежание соблазна Михаил Иванович отступился от старика, который даже и не извинился потом, хоть бы шутя. Впрочем, на вторую пульку сел сначала сам папаша и дядюшка, а потом, когда они ушли за каким-то делом, то сел пришедший потом Э. А. Васильков,32 другой священник в Кунавине, и я... Следовательно, как бы то ни было, а я поправил первую ошибку...

У Эльпидифора Алексеевича взял я книг творений св. Василия две части и жизнь Василия Великого, которая у него переплетена отдельно от прочих прибавлений к творениям святых отцов. Все было хорошо. Папаша поторопился оттуда, потому что дал слово мамаше приехать домой пораньше. Действительно -- в девятом мы выехали оттуда и в десять были дома. Но у нас есть очень хорошие часы, которые постоянно бывают впереди и которые на этот раз ушли более часа вперед. По этим часам мы приехали в одиннадцатом уже часу, и папаша подвергся от мамаши нареканиям, что поздно воротился. Папаша расстроился, не ужинал, кажется, не спал ночь, и вообще все это было очень дурно.

17 января папаша снова назначен был служить с преосвященным и на этот раз служил действительно. Преосвященный же служил в этот день по случаю начатия выборов у купечества; с его стороны, говорят, это очень похвально и выгодно.

В этот же день, пришед из класса, я пошел в дворянское собрание на хоры, чтобы посмотреть на выборы. Отыскав там Василия Ивановича, моего почтеннейшего дядюшку, я пошел с ним и долго не мог ничего видеть, потому что сначала не счел за нужное надеть очки, а тут, при таком многочисленном обществе, было совестно. Наконец пришел ко мне сам Василий Иванович и, когда я поведал ему свое горе, посоветовал мне надеть очки, уверяя, что это ничего и что тут можно посмотреть на очень хорошенькую форму одного гусара, Мяс. Я послушался -- впрочем, когда уже народу стало поменьше -- и не раскаялся: воистину -- в очках увидел я новый свет!.. Это, должно быть, очень хорошо -- быть человеком с хорошим зрением!.. Гусар М. действительно заслуживает того, чтобы посмотреть на него, как по костюму, так и по физиономии. Здесь же видел я Мах. (?) и узнал, что он уже не учится в гимназии, а исключился и числится на службе в дворянском собрании. Сколько можно было видеть, я смотрел -- и любовался Львом А. Фостиковым.33 Как он хорошо держит себя: именно "лев", в фешьонабельном значении этого слова!.. Да, хорошо, что я очки надел... Здесь пробыл я часов до трех и в класс после обеда уже не пошел.

18-го 17 июня34

Пора возобновить забытый мой дневник, излить в нем новые живые впечатления, которые я ныне получил. Да -- это стоит того, чтобы записать, и я займусь этим теперь же, пока еще не прошел первый пыл моего восторга, который -- надо заметить -- проходит необыкновенно скоро. Оставлю все свои воспоминания и заметки: теперь не до них; когда-нибудь в другое время. Я слишком занят настоящим. Нынешний день я познакомился с Иваном Максимовичем Сладкопевцевым -- давнишнее мое желание и цель, к которой я стремился с пламенной ревностью, но которая никогда бы не была, вероятно, достигнута без особенно счастливого стечения обстоятельств. Вот в чем дело. Иван Максимович после пасхи нынешней стал учить у нас немецкому языку вместо Порфирия Асафьевича,35 который отказался по случаю определения своего в попы к Покрову. По этому случаю Иван Максимович немного узнал меня, особенно потому, что он уже познакомился с папашей на свадьбе (у Лебединского, у которого таки взял дочь С. А. Добротворский. Потом женился товарищи <нрзб> б. (?) друг Ивана Максимовича А. А. Крылов, и взял дочь гордеевского священника, в которой-то степени родственницу моей тетушке В. В. Колосовской).

Иван Максимович был шафером; тетушка была на свадьбе: они познакомились. После того как-то Иван Максимович был и у них, то есть у моего дядюшки Л. И. Колосовского с тетушкою Варварою Васильевной, и тут-то был разговор обо мне. Тетенька, которой я уши прожужжал Иваном Максимовичем, сказала ему о моей чрезвычайной привязанности к нему; Иван Максимович очень ловко отклонил от себя это довольно щекотливое обстоятельство, похвалил меня, заговорил о моих занятиях и сказал даже, что он бы желал со мною познакомиться. Все это было довольно давно, но он с тех пор не переменил со мной своего обращения и на немецких классах не подавал ни малейшего вида, что отличает меня от других. Поэтому я боялся, или, лучше, совестился, -- ни с того ни с сего идти к нему и ожидал все, не представится ли случая обратиться к нему как к наставнику. Но такового не представилось, и я все не был знаком с ним, хотя и пламенно желал этого, то есть так пламенно, как только могу я желать, а у меня натура довольно холодная. Наконец представился довольно благовидный предлог, под которым мог я явиться к Ивану Максимовичу и по крайней мере посмотреть, что из этого будет? Я спрашивал в семинарской библиотеке книгу; мне сказали, что она у Ивана Максимовича, что он взял ее очень давно и что я могу попросить эту книгу у него. В самом деле -- не было ничего проще, и к кому-нибудь другому я бы, ни минуты не задумавшись, сходил и взял. Но при мысли, что нужно идти к Ивану Максимовичу, мне было как-то неловко, как-то боязно, и я все не мог решиться сходить к нему и, вероятно, не пошел бы вовсе, если бы не помогли тут особенные счастливые обстоятельства, которые как-то вообще довольно ко мне благосклонны, особенно во всем, что касается внешности. В самое время моего глубокого раздумья, которое обыкновенно начиналось во мне всякий раз, как мне было нечего больше думать, -- моя тетушка сообщила мне о своем разговоре с Иваном Максимовичем, дядюшка сказал мне о желании его, чтобы я пришел к нему, а с другой стороны И. А. Веселовский 36 как-то сообщил мне, что идти к наставнику и выпросить книгу, взятую им из семинарской библиотеки, нет ничего легче, что это делается очень часто и вообще всеми принимается как вещь самая обыкновенная. Я наконец решился (NB: надо заметить, что г-н Ив. Г. Журавлев37 прежде отговаривал меня от этого, представляя, что это неловко); но, решившись, просбирался с неделю и наконец ныне зашел к нему почти нечаянно, почти не думая идти к нему. Вот судьба! Впрочем, некогда, некогда -- спрятать скорее, завтра окончу рассказ о своих похождениях.

<2 сентября>29

<...> пока я не видал ее.30 Но, взошедши в сад и очутившись с ней лицом к лицу, я понял всю глупость затеваемой проделки. В самом деле, не глупо ли пускаться в такие объяснения шестнадцатилетнему мальчику с двенадцатилетней девочкой? Будь бы у нас пятью-шестью годами больше на плечах, это еще бы куда ни шло!.. Но теперь... смешно... А все-таки я не вдруг решился отказаться от своего замысла. Она была окружена прочими детьми; я постарался отсторонить их всех и остался с ней наедине. Я подозвал ее к кусту крыжовника, поднял нижние ветки и указал ей ягоды, которые она тотчас и начала рвать. А она очень любит крыжовник. Несколько раз хотел я заговорить с ней о том, что было у меня на душе, подходил к предмету и с той и другой стороны, заговаривал потом, что она последний раз уже гуляет с нами по саду, и о том, что она исколот о крыжовник свои хорошенькие ручки; но, доведя разговор до "настоящей точки", я вставал на этой точке и не мог продолжать дальше. Своею шаловливостью, резвостью и беззаботностью она более страшила меня, нежели бы могла устрашить суровой неприступностью какая-нибудь светская красавица. Притом же эта женская насмешливость, в которой проглядывало даже что-то похожее на презрение, еще более связывала меня и отнимала у меня охоту говорить. Нерешительность моя дошла до отчаяния, и я, не смея просить позволения, просто без спросу наклонился и поцеловал ее ручку в то время, как она, доставая ягоду крыжовника, приблизилась несколько к моим губам. Много хотел я сказать при этом, но сумел сказать только очень глупые четыре слова: "Ах, как вы рвете-то!" В ответ на это она очаровательно передразнила меня и продолжала рвать ягоды. Потом мы бегали и гуляли по саду, и в ней я заметил уже некоторую ко мне недоверчивость, которая, впрочем, вскоре рассеялась... Я старался делать ей всевозможные угождения, напевал ей разные вещи, называвшиеся в старину комплиментами, и успех был более, нежели я мог надеяться. Но, увы, то был успех для моего самолюбия, а не для сердца. Она понимала, какую "заднюю мысль", хотел я выразить моими словами, потому что иногда улыбалась, а иногда с наружной досадой отвечала мне: "перестаньте, пожалуйста", или: "ну, уж вы..." и т. п. Но она оставалась холодна и не подарила мне ни одного ласкового взгляда, хотя и смотрела на меня во все глаза -- прекрасные черные глаза, в которых так и просвечивалось женское лукавство и какое-то гордое, вовсе не женское сознание своей силы, своего могущественного влияния... Нагулявшись в саду, пошли к нам пить чай. Я подавал ей чай и принимал у нее чашки и заставил ее, против ее обыкновения, выпить две чашки вместо одной. Я ходил за ней из комнаты в комнату, говорил ей, что мне ее очень жалко, что я заплачу, что я хочу наглядеться на нее в последний раз и т. п. глупости; так что наконец я успел порядочно надоесть ей. Между прочими шутками она сказала, что нашла для меня невесту. Эта шутка еще не кончена. К позднему вечеру, то есть к тому времени, когда нужно было подавать огонь, мы совсем уже помирились и сели играть в короли. Сыграв игор пять, она скучилась этой игрой, и я, поставив себе за долг исполнять малейшие ее желания, тотчас смешал карты и спросил у ней, как она хочет играть. Она захотела в дураки, и я стал играть в эту ненавистную игру, и она была для меня очень приятна. Да и как же не быть приятною игре, когда напротив меня сидела она, моя красавица, моя жизнь, моя радость, да -- жизнь и радость, потому что, когда она уехала, я почувствовал, будто что-то оторвалось у меня от сердца и я стал жить не так полно, как прежде, и какая-то неведомая мне грусть посетила мою душу, и долго, долго мечтал я об ней!..