Недавно сказывали мне у <нрзб>, что на границе перехватили транспорт с золотом, отправлявшийся из России. Золото в монете, на сумму около пяти миллионов, залито было в куски сала и переправлялось через польскую границу, кажется, в Англию. Разумеется, после этого не замедлили под рукой (публично это не объявляют) прославить деятельность и честность нашей пограничной и таможенной стражи. Не принято в соображение только того, что это, как говорят, уже пятый или шестой транспорт... Остальные прошли благополучно...
Если из России вывозят золото, то в воздаяние из-за границы, преимущественно из Англии, ввозят в нее значительное количество бумажек, которые разве только слишком опытный глаз отличит от настоящих русских бумажек. Сказывают, что в Лондоне русские кредитные билеты выставлены, как здесь выставляются образчики свадебных и визитных билетиков, -- для показания искусства работы. Однажды русское посольство ввязалось в это дело и потребовало наказания подделывателей. Но по английским законам можно осудить только за подделку подписи в такого рода деле, и потому нужно было доказать, что подпись наших кассиров и управляющих на кредитных билетах действительно поддельная. Нужно было выписывать те лица, которых подпись была на поддельных билетах. Они явились в Англию и долго таскались по судам, уверяя, что это не их подпись, пока наконец добились до того, чтобы подделыватель заплатил штраф и подвергся короткому тюремному заключению... С тех пор из окон магазинов русские кредитные билеты исчезли, но продажа их все-таки не прекратилась, и огромные суммы их отправлялись в Россию до последнего времени. Хитрости, употребляемые при этом, невероятны. Присылают, например, бумажки в карандашах... Это было открыто совершенно случайно. Одному чиновнику понадобилось записать что-то в то самое время, как прибыли новые карандаши; свой карандаш он затерял и выдернул один из новопривезенных. Стал чинить, -- и вдруг оттуда выпадает маленький кусочек графита, а далее за ним свернутая бумажка лезет из пустой трубочки... Тотчас взяли другие, переломили, и во всех оказались ассигнации... После этого, разумеется, стали осторожнее, но все-таки продолжали провозить деньги -- в переплете книг, в апельсинах и т. п. Однажды какой-то жид уведомил, что такого-то числа придет в Кронштадт корабль, на котором привезены будут деньги. Зная это, отправили таможенных досмотрщиков далеко за Кронштадт; иностранный корабль действительно был здесь встречен, остановлен -- и подвергнут строжайшему обыску. Не нашедши ничего подозрительного на самом корабле, отодрали даже обшивку корабля, думая найти что-нибудь между досками; но и тут ничего не было... Заплатили несколько тысяч за убытки, и тем результаты осмотра ограничились. Сказывал только впоследствии чиновник таможенный, что во время его осмотра на другой стороне корабля что-то глухо булькнуло в воду, и он видел потом что-то плывущее по морю, будто какой-то бочонок... Но и в этом он сам не был уверен, или по крайней мере говорил, что не был уверен.
Впрочем, если большие мошенничества проходят даром, то маленькие строго наказываются. Один из русских фабрикантов и капиталистов, Корпус,85 (говорил мне слово зачеркнуто>), купил за границей за несколько рублей по случаю две бумажки в двести рублей каждая; приехавши в Россию, он сбыл их какому-то жиду. Жид, обрадовавшись деньгам, не посмотрел бумажки и взял их, но сбыть ему их не удалось, его взяли и стали допрашивать. Он очень просто отвечал, что эти бумажки получил от купца Корпуса, который живет в СПб. Для очной ли ставки или так, по формам судопроизводства, только жида отправили в СПб. Здесь призвали и Корпуса. Почтенный купец этот отозвался, что через его руки перешло столько денег, что он не может припомнить, бывали ли между ними фальшивые, -- что жида этого, впрочем, он не знает и никакого дела с ним не имел. Ему, как богатому купцу, разумеется, поверили, а жида осудили и сослали на поселение... После того Корпус говорил: "Мне не четырехсот рублей было жалко, а купеческая честь пострадала бы, если бы я сказал, что отдал жиду фальшивые бумажки... Впрочем -- ничто этим мошенникам жидам, не обдувай христиан..."
30 января
Есть у нас один [студент],86 который имеет дар нарисовать карикатуру и вообще сострить... Некоторые из его произведений заслуживают того, чтобы быть отмеченными здесь. Раз он, например, нарисовал ряд попов в ризах и в головных украшениях, которые мало-помалу превращаются совершенно из скуфейки -- в каску, а из камилавки -- в кивера разного сорта... Подписано "Русское духовенство XX века".87 Это было в самый разгар военного николаевского деспотизма... Недавно он же нарисовал свиную голову на тарелке и подписал: "Усекновение честныя главы Иоанна Давыдова..." В свиной физиономии, как мне кажется, необыкновенно хорошо схвачено выражение физиономии [Д]авыдова... Он же написал раз комическое представление о том, как конференция Главного педагогического института рассуждала о вывеске институтской.88 Кроме характера многих профессоров, хорошо подмечено здесь и простосердечие А. Смирнова...89
Другой студент, Н<?>, написал недавно премиленькую статейку: "Хоры университетской залы во время концертов". Некоторые черты наших нравов и привычки властей подмечены довольно верно. Нужно желать, чтобы этот молодой мальчик развивался...
31 января
В заключение месяца еще анекдот об И. И. Давыдове. -- Когда министерством управлял С. С. Уваров, наш И. И. был атеистом -- явным и отъявленным... Но только что вступил в министерскую должность известный святоша Ширинский-Шихматов, как Давыдов сам сделался ханжой и пребогомольным человеком. Рассказывают, что в то время он устроил у себя маленькую комнату, всю уставил образами и затеплил пред ними неугасимую лампаду. Когда приезжал в институт Ширинский, Давыдову давали знать это, и он тотчас отправлялся -- не навстречу, как ныне делает пред А. С. Норовым, -- но к себе -- домой. Ширинский, приехав и вылезши из кареты, прежде всего спрашивал, где директор. Ему отвечали, что в своих комнатах. Министр отправляется в комнаты директора. "Где Иван Иванович?" -- спрашивает у человека. "Они у себя-с, молятся, -- отвечает лакей, -- не приказали тревожить-с..." Ширинский без докладу идет в моленную, тихо растворяет дверь и поражается -- умилительным зрелищем: И. И. Давыдов на коленях, со сложенными перстами, поднявши очи горе, воссылает о чем-то теплые мольбы всевышнему и не примечает ничего, что вокруг него делается. Министр долго стоит, смотрит, наконец, пораженный благоговейным восторгом, сам падает на колени и соединяет свои молитвы с молитвою директора Главного педагогического института. Через несколько времени Давыдов примечает его и с удивлением смотрит на пришельца... Узнавши, кто это, прекращает молитву, встает, оправляется и начинает стыдливо извиняться. Но умиленный министр заключает его в свои объятия, называет его святым человеком, и... слезы их смешиваются...
После этого не диво, что при смерти Ширинского И. И. Давыдов явился к одру умирающего и, изобразив в высоких красноречивых чертах потерю, которую мы терпим в лице Ширинского, заключил, что он только (то есть И. И. Давыдов) мог бы разве продолжать благие начинания Ширинского, что поэтому о нем-то не может ли походатайствовать умирающий министр пред государем, выпросивши назначение его на свое место!.. Тогда, говорят, жена Ширинского прогнала И. И., но он все-таки довольно близок еще к министерству. Кто знает -- может быть, и добьется...