Целый день проведя у Срезневского, я вчера сделал, однако, доброе дело... За чаем много говорили мы с ним о моих товарищах студентах, начиная с Бильдинского.143 Срезневский не любит его, и совершенно справедливо... "Это человек с придурью", по удачному выражению Срезневского. Но особенно Измаил Иванович восстановлен против Мальма,144 которого считает окончательно мерзавцем и даже не верит моему замечанию, что в нем много детского... "Нет, говорит, вы не знаете, значит, многого... Вы не видите, как он со всеми профессорами поодиночке говорит, как-то систематически, рассчитанно заискивая в них..." -- "И посмотрите: он вдруг как-нибудь выскочит первым..." -- "А отчего он у меня на лекциях не бывает?" -- "Кажется, бывает..." -- "Нет, уж я недели две его не вижу..." -- "Вероятно, какая-нибудь случайность. Он здоров и на другие лекции ходит..." -- "Я уже думал об этом, чтобы отметить его, что он у меня лекции пропускает..." Это ожесточение Срезневского для меня, собственно, довольно забавно. О Якове Михайловском145 он сказал, что был им поражен накануне... "Я ему сказал, чтобы он взял во внимание путешествия на северо-восток в своем сочинении, -- и он теперь подошел ко мне после лекции и говорит, что он думал об этом, но это не входит в план его..." -- "Какой же план?" -- "Рассмотреть путешествия собственно..." -- "Да ведь это только форма -- а сущность та же; и там путешествие, только не отдельно, а как часть другого целого..." -- "Но я хочу говорить только о древних..." -- "Да и то древнее..." -- "Теперь много времени уйдет..." -- "Ну, это другое дело... Так вы как же ограничиваете свой предмет?" -- "О русских путешествиях, преимущественно древних". -- "Так как же это будет? Вы берете не все путешествия, а только некоторые (потому что путешествия на северо-восток опускаете), и из этого чего-то -- берете еще преим у щественно что-то... Выходит, что-то в чем-то..." -- "Да я буду разбирать только путешествия в святые земли..." -- "Ну, с богом..." -- "Мне ужасно не понравилась, -- говорит Срезневский, -- эта увертливость, желание выставить себя не в том свете, как есть в самом деле..." Этот случай в самом деле хорошо рисует мелочный, пошленький характер Я. Михайловского. Я заметил Срезневскому, что Михайловский очень много работает, но он уже с недоверием спросил меня: "То есть как же работает?" -- "Я не знаю этого, но вижу, что он постоянно занят, пишет, и вы видели материалы, какие он заготовил" (а у Михайловского действительно исписано листов пятьдесят разными заметками о путешествиях)... -- "Да ведь это материал писца, тут нет живого знания, нет мысли... Выписки и извлечения делать совсем не трудно"... и т. д. Я, разумеется, не противоречил, потому что сам давно убежден был в том же самом, но и не подтверждал, потому что в этом деле легко мне было увлечься собственным эгоизмом и преувеличить глупость Михайловского... Поэтому я молчал... Но я сказал несколько добрых слов о Николае Михайловском, о Златовратском и Шемановском. Срезневский мало знает их и мои слова принял с полной доверенностью: надеюсь, что это со временем будет полезно, по крайней мере Михайловскому, которого характер я довольно подробно объяснил Срезневскому, разумеется, преувеличивая добрые стороны и едва упоминая о дурных, и то для того, чтобы они не поразили неожиданно Срезневского, если ему самому придется их заметить. Впрочем, о Златовратском я тоже говорил много и этого уже просто выхвалял, потому что в нем, вероятно, Срезневскому не удастся уже заметить дурных сторон... Таким образом, день мой сегодня не совсем потерян...

Щеглов передал мне сегодня, что Благовещенский виделся с Татариновым и Татаринов сказал ему, что мной очень доволен и Щегловым тоже доволен, только находит, что он несколько угловат, причем Благовещенский заметил, что он не ручается за Щеглова, потому что слышал о нем и хорошее и дурное также. Это со стороны Николая Михайловича плохо... Щеглову рассказывал это Михалевский.146 Он же говорил ему, что однажды у Чернышевского Пыпин на вопрос кого-то о нас двоих заметил, что из меня, может быть, выйдет что-нибудь, а из Щеглова, кажется, ндчего не выйдет, потому что он только и умеет Ваньку Давыдова ругать и это его главное достоинство. Щеглов объясняет это тем, что он выразил уже Пыпину свое пренебрежение; но Благовещенскому он ничем его не выразил и, "вероятно, -- говорит он, -- Благовещенский слышал обо мне дурное от Пыпина". Все это, может быть, справедливо.147 Но все-таки мне ужасно странно, почему Щеглов никому не внушает симпатии к себе и даже, напротив, отталкивает от себя всех, кто и сойдется с ним почему-нибудь?.. Должно быть, это заслуженная плата ему за презрение к человечеству, которое его окружает, и за отсутствие той высшей -- отвлеченной, но тем не менее широкой, горячей, сильной любви, которая в великих людях, обращаясь к высоким и святым целям целого человечества, оправдывает и искупает их презрение и ненависть к мелким, ничтожным личностям, встречающимся на их пути и бросающим под ноги их стекла и каменья, чтобы затруднить шествие. Положим, что Щеглов имел бы право презирать всех нас в институте... Хоть и это несправедливо... но положим... Но Чернышевского от не может презирать; он должен бы сойтись с ним, должен бы возбудить его сочувствие... А между тем и Чернышевский говорил мне как-то в половине декабря: "Я не знаю-с, Щеглов, может быть, очень хороший человек, приятель ваш, и все... Но мне кажется, что он как будто мало развит... Он похож на бойкого гимназиста, и как гимназист он очень замечателен... ведь он совсем не то, что вы... Он как-то довольно узко смотрит... С ним скучно быть..." И ведь в самом деле -- три года институтской жизни мало переменили Щеглова... Он и теперь почти тот же мальчик с претензиями, каким был при поступлении в институт... Он чрезвычайно умен, совершенно честен -- по крайней мере думает, что он всегда честен, а это уже много значит; но вместе с тем он горд и надменен до самообожания. Своей личностью он меряет все на свете... Это, право, жалкое состояние...

29 <января>

Вечер вчерашнего дня проведен был мною в театре. В бенефис Мартынова148 шло "Горе от ума", и, признаюсь, шло довольно плоховато. На сцене только видишь, что это не комедия, а просто-напросто злая сатира. Чацкий вечно не в своей тарелке, Фамусов безличен, даже при игре Мартынова, то он пуст, то остроумен, то ничтожен и мелочен, то весьма проницателен и умен. Роль Софьи самая неестественная, и при всем уменье Владимировой держать себя она даже в некоторых местах казалась ненатуральной -- например, в мечтательных размышлениях о Молчалине в последней сцене, где она должна стоять с отцом минут пять, выслушивая восторженные тирады Чацкого. Максимов играл Чацкого отвратительно... Всех лучше вышел Загорецкий -- Каратыгин;149 мне он очень напомнил Вышнеградского... При всем том я доволен, что видел "Горе", хотя в другой раз уже не пойду смотреть его, разве для того, чтобы любоваться Владимировой. Она в самом деле поразительно хороша, и ее красота именно в моем роде: я всегда воображал себе такою будущую мою bien aimée... {Возлюбленную (франц.). -- Ред. } Эти тонкие, прозрачные черты лица, эти живые, огненные умные глаза, роскошные волосы, эта грация во всех движениях и неотразимое обаяние в каждом малейшем изменении физиономии -- все это до сих пор не выходит у меня из памяти. Но впечатление, произведенное на меня Владимировой, именно подходит к тем, которые Пушкин называет благоговеньем богомольным перед святыней красоты...150 Смотреть на нее, следить за чудными переживаниями ее лица и игрою глаз есть уже для меня достаточное наслаждение. Совсем другого рода чувства волновали меня, когда танцевала Жебелева с Богдановым мазуречку. Красота Жебеленой151 тоже вроде Владимировой отчасти, но она гораздо чувственнее и менее строга в выражении и позах... Правда, глупо было бы и искать этого в мазуречке. Что это за танец! Наши салонные мазурки и вальсы не могут ни малейшего понятия дать об этом разгуле наслаждения, с которым все чувства впиваются в чудные движения, звуки и позабывают все на свете, смотря на этот возбудительный танец... Вот когда я почувствовал сам слова Разина<?>: "Я люблю балет только такой, какого женщинам смотреть нельзя: по крайней мере тут уж гуляй, душа!.." И в самом деле: смысл этой мазуречки немножко может скандализировать чистую, невинную девочку, особенно заключительная поза, заключающая в себе, впрочем, невыразимое очарование для меня... Нет -- врет Аполлон Григорьев: телесные чувства имеют свою поэзию, да еще какую поэзию!..152 В заключение шла пьеса "28 января",153 в которой Мартынов фамильярничает с публикой очень мило, Максимов читает басню "Осел и соловей" очень плохо, Леонова154 поет что-то отвратительно для моего слуха (хотя Радонежский и уверяет, что у нее удивительно сильный голос: да черт ли в его силе, когда он уши дерет!) и, наконец, Горбунов155 рассказывает о том, как артель мужиков рассуждает о царь-пушке и пр. Наконец-то я услышал этого прославленного рассказчика. Он действительно подражает мужицкой речи и манерам необыкновенно хорошо, до того, что забываешься, просто чувства обманываются, как будто бы перед вами стоит чревовещатель. Но при всем этом я никак не могу понять, как может человек ограничить этим свою жизнь и ничего лучше не выдумать в несколько лет, прожитых им в Петербурге... Это показывает крайнюю ограниченность ума и совершенную пустоту. Где ни послышишь -- в театре Горбунов рассказывал, на большом вечере где-нибудь Горбунов рассказывал, на частном концерте Горбунов рассказывал, и все одно и то же... Да ведь это, наконец, ни на что не похоже...

Вечер сегодня провел у Срезневского, с которым толковал мало, потому что он отправился в заседание Географического общества. Зато оставался Тюрин, который, право, кажется, не так гдуп, как я сначала думал. Пожалуй, кончится все это тем, что я принужден буду поверить Николаю Гавриловичу, который мне говорил еще летом, что Тюрин, кажется, все-таки лучше Срезневского. Только мне ужасно не нравится, что он нередко говорит вещи совершенно невинные -- таким тоном, что их...156

30 <января>

Несколько дней уже я ношусь с Гейне и все восхищаюсь им. Ни один поэт еще никогда не производил на меня такого полного, глубокого, сердечного впечатления. Лермонтова, Кольцова и Некрасова читал я с сочувствием; но это было, во-первых, скорее согласие, нежели сочувствие, и, во-вторых, там возбуждались все отрицательные... чувства, желчь разливалась, кровь кипела враждой и злобой, сердце поворачивалось от негодования и тоскливого, бессильного бешенства: таково было общее впечатление. Гейне не то: чтение его как-то расширяет мир души, его песнь отдается в сердце сладкой, тихой, задумчивой тоской... У Гейне есть и... страшные, иронически-отчаянные, насмешливо-безотрадные пьесы... Но теперь не эти пьесы особенно поразили меня. Теперь с особенным, мучительным наслаждением читал и перечитывал я "Intermezzo". Верно, и мне пришла серьезно пора жизни -- полной, живой, с любовью и отчаянием, со всеми ее радостями и горестями. Сердце мое бьется особенно сильно при мысли об этом; я чего-то жду страстно и пламенно и даже нахожу особенное удовлетворение в том, чтобы себя экзальтировать.

Сегодня утром я подумал о NN (Машеньке) и удивился, что стал так холоден к ней. Вот что значит посмотреть на лучшее, после которого не нравится уже хорошее. "Ни одна не станет в споре красота с тобой"157 -- вот чего бы я хотел для моей bien aimée. Дождусь ли когда-нибудь такого счастья?..

31 <января>

Впечатления сменяются впечатлениями и зовут меня жить, бороться, наслаждаться...