11 февраля

Оказалось, что Ванька звал Срезневского затем, чтобы показать ему статью, присланную для напечатания в "Северную пчелу", в виде критики на "Известия". Статья эта составляет выдержку из доноса, посланного Блудову на Срезневского, как полагают, Дубровским...176 Стоило же говорить такие громкие фразы!.. Я сегодня не поехал к Татариновым на урок, чтобы заняться у Срезневского и кончить на масленице проклятого грешника.177 Кажется, это мне удастся. Сколько-то получу я за этот мозольный труд... Неужели менее ста рублей? Вот будет сюрприз-то!.. Признаюсь, судьба Филонова, получившего за переписку всей рукописи двадцать пять рублей, и сознание бесцельности и глупости навязываемого мне труда очень беспокоят меня.

12 февраля

Болезнь моя оказывается вздором, и я бросил примочку, предписанную Вещицким... Это даже очень кстати теперь, для удержания страстных стремлений, которые вместе с любовью к жизни и поэзии в последнее время очень сильно развились у меня... Ну, собственно говоря, я увлекаюсь более нравственной стороной вопроса, нежели телесной <...> Между тем у меня ужасно много стекается занятий. Из трех сочинений, которые я должен представить к концу марта, не написано ни одной строки... К половине марта надобно написать книжку о Кольцове; к половине февраля кончить статью о langsamen Köpfen {Буквально -- "медленных головах" (нем.); здесь в значении -- "головах с медленным пониманием". -- Ред. }178 для Чумикова, потому что исправление перевода Васеньки Сабинина почти столько же стоит трудов, как и самый перевод; к концу февраля, по крайней мере, надобно перевести письмо Эрбена о славянской мифологии, которое дал мне Срезневский. Ему прислал это письмо Гильфердинг, именно прося поручить мне, потому что Срезневский когда-то писал ему обо мне.179 Это хорошо... С помощью Сциборского надо это дело сделать... А там -- на следующей неделе -- Крылов, вероятно, пришлет свои статьи: он уж их получил теперь, да только сам хочет прочитать прежде...180 А тут еще указатель к пятому тому "Известий", который тоже надо сделать в этом месяце.181 Да пробная лекция по словесности, да лекция Благовещенскому, да занятия для уроков у Татариновых и Куракиных, да Гейне, от которого я не могу оторваться, да переписка, несколько месяцев уже запущенная и пренебреженная, но теперь более чем когда-нибудь необходимая... Просто ужасно... Неужели я все это сделаю? Ведь еще и Амартол не кончен. И еще работы дня на три... И не бывал я ни у кого очень давно: ни у Галаховых, ни...182, ни у Чернышевского, ни у Разина... Черт знает что такое!

26 мая183

Поэтизируя все на свете, по своему глупому характеру я вздумал опоэтизировать и свои отношения с Машенькой и дошел до того, что в самом деле привязался к ней и увидел в ней тоже некоторые признаки привязанности. Дошло до того, что я решился с сентября месяца жить вместе с ней и находил, что это будет превосходно. Я даже сказал ей об этом, и она согласилась с охотой... Это было черт знает какое положение: я не понимал сам себя, хотя рассуждал очень ясно и основательно. Я начинаю понимать сумасшедших, помешавшихся на одном каком-нибудь пункте: вот я теперь и сочинения написал об Амартоле и о Плавте,184 и три экзамена сдал, и общество посещал, и с товарищами толкую... никто решительно не замечает, что я сумасшедший, потому что о пункте моего помешательства я ни с кем не говорю ни слова... До сих пор ни один человек не узнал моей тайны, и только я сам могу любоваться картиной своей глупости... Я не знаю, как назвать мое чувство к Машеньке. Если бы я любил громкие фразы и хотел обманывать себя, то, конечно, провозгласил бы, что я влюблен; но по совести -- это, кажется, вздор, если только вообще любовь не составляет такого же вздора. Но нет, другие чувства у меня были и к Дунечке Улыбышевой, и к Верочке Пет<?>, и к Феничке Щепотьевой.185 Правда, я молод, молод был тогда: я думаю, мне было всего лет десять или двенадцать -- тринадцать... А теперь положение совершенно особенное. В четверг я зашел к Машеньке, разумеется, с известною целью... Между прочим, показал я ей свой портрет, который я только что взял у Блисмера186 и нес с собой. Она начала меня упрашивать, чтобы я ей подарил его... Я сказал, что не могу, потому что отсылаю его к сестре. Она схватила портрет и спрятала к себе... Я не препятствовал, но повторил, что не отдам его ей. Она снова начала упрашивать, ласкала, целовала, плакала, наконец рассердилась и сказала, что не отдаст мне портрета. Я хладнокровно и резко заметил, что намерен непременно получить его и без него не выйду из комнаты. Тогда Машенька вынула портрет, швырнула его мне и села к окну... Я посмотрел на портрет, уложил его, завязал снова в бумагу, которой он был обернут, потом подошел к Машеньке с улыбкой примирения и говорю ей: "Ну, Машенька, так ссориться хочешь..." -- "Да отстаньте, пожалуйста", -- слышу в ответ и вижу, что Машенька сердита не на шутку... Я сделал еще попытку помириться и вынудил ее сказать наконец: "Я помирюсь, когда ты мне другой принесешь портрет". Это была уже большая уступка с ее стороны, потому что я сам предложил ей, что, если ей хочется, то для нее я сделаю другой портрет. Но тут я сам уже был сердит и ушел, не сказавши ничего положительного. Но этот вечер и следующий день я не мог забыть о Машеньке и вчера поутру наконец послал ей записку, в которой говорю, что если она хоть немножко ко мне привязана, то не станет ссориться из-за глупости и ответит на мою записку, а я с радостью готов ей подарить мой портрет. Если же не ответит, то знакомство наше прекратится. В письмо вложил я и конверт, на котором сам надписал мой адрес... Начиная со вчерашнего вечера, я все ждал ответа, но его до сих пор нет. Неужели она не ответит? Мне это ужасно неприятно, тем более что я был почти уверен в ее искренности... В доказательство этого я еще в пятницу отправился к Штремеру и снял другой портрет; к сожалению, он скверно вышел, и надо завтра снова снять; а то бы я, кажется, еще вчера, не дожидаясь ответа, отправился сам к Машеньке и помирился... Черт знает какие обстоятельства могут заставить ее не ответить: и ложный стыд, и надежда, не приду ли я сам, и обиженное самолюбие, и легкомыслие, и, наконец, неуменье написать что-нибудь в ответ на мои слова... Это ведь я такой борзописец, что марать бумагу для меня самое легкое и приятное дело; а она, может быть, плачет теперь, но никак не может придумать, что бы мне написать. Она же мне все говорит, что я такой насмешник и что ей совестно иногда даже говорить со мной, чтобы я не стал смеяться... Черт знает, скверное мое положение. Но лучше, кажется, порешить разом и с самого начала, чем вести дело далеко... Ежели она любит, ежели ей жалко меня, то, несмотря ни на что, она напишет; если же нет, то навязываться нечего. Она так умна, что тотчас поймет мою слабость, и тогда мне будет плохо жить с ней... А я еще не оставляю все-таки этого намерения, и если получу от нее ответ, непременно его исполню...

13 июля

Чтобы не упустить из вида этой замечательной истории, припомню ее теперь... Волнение мое продолжалось несколько дней. Однажды мне сказали, что ко мне есть письмо по городской почте: я изменился в лице (что со мной чрезвычайно редко бывает), побледнел, потом покраснел и побежал получать его. Но письмо оказалось от Чумикова. Неделю ждал я. Наконец, рассудку вопреки, отправился сам, под тем предлогом, что мне нужно взять книги, оставшиеся у Машеньки. Являюсь на квартиру Битнер, где она жила, звоню -- нет ответа... еще

и еще... и еще раз... Никого... "Черт знает что такое", -- подумал я -- и пошел кругом переулками, мимо Вознесенской церкви, потом опять взошел на крыльцо дома Михайлова. В прогулке моей прошло около четверти часа, но и теперь повторилась та же история... Потеряв терпение, я взошел наверх и позвонил у хозяйки. Она вышла ко мне и сказала, что Машенька ушла от них в то самое время, как я писал к ней записку, -- в субботу. "Следовательно, записка не дошла", -- подумал я и решил отыскивать Машеньку. Madame Битнер дала мне адрес, написанный рукою Машеньки очень грамотно. На обороте его было написано: "Милый Вася! приходи ко мне -- мне очень нужно поговорить с тобой... Жду тебя с нетерпением..." Это меня покоробило немножко. Но все-таки я отправился. Оказалось, что Машенька поступила в ....... известный у нас под именем деревянного. Встретила она меня очень холодно и сердито, но сквозь ее досаду так сильно проглядывала внутренняя тоска, глаза были так заплаканы, в голосе слышалось столько смущения и сожаления, что я решился во что бы то ни стало помириться с ней и спасти ее, если возможно. Я стал опять укорять ее за переход в....... и притом такой отчаянный. Она, уже с примесью горького ожесточения, после которого женщина обыкновенно совсем опускается и забывает себя, сказала мне после незначительных нескольких оговорок: "Да, вот теперь из-за двадцати пяти целковых в....... должна жить..." -- "Как так?" -- "Так..."

И оказалось, что она должна была хозяйке, что хозяйка решилась свою квартиру тоже оставить и требовала с нее денег, взять ей было негде, и она должна была идти к мадам Бреварт.