На акте виделся я с Павловым. Он все тот же мальчишка, хотя лицо его строго и мужественно и, когда он серьезно молчит, не лишено некоторой красоты. Он пенял мне, что я совсем разошелся с ним. Я отвечал очень холодно... Он пустился в желчные выходки против существующего порядка в самом либеральном тоне... Я отзывался обо всем в тоне самом умеренном... Так мы и разошлись...170

Со вчерашнего дня еще почувствовал я болезненное ощущение и, вследствие этого, тотчас после урока отправился в Медицинскую академию, чтобы принять своевременно нужные меры. Я пришел в No к Паржницкому, но его не застал и отправился к Александру Паржницкому на квартиру, где застал и Поликарпа.171 Я сообщил им о своем положении, а Александр < 2 -- 3 слова нрзб > сказал, [что теперь еще ничего < несколько слов нрзб > ], что это пустяки, и, наконец, по моей просьбе, решился отвести меня в академию, к Вещицкому, который в этих делах искусен...172 Александр сам немножко болел тоже и уверяет, что это все вздор...

Они славные люди, эти братья. Александр недалек в своих соображениях и вообще очень наивен. Но доброта и готовность служить ближнему у него необыкновенная. Поликарп основательней его и хотя столько же, может быть, добр, но спокойнее брата и менее, чем он, суетится... Живут они в чрезвычайной бедности, на которую не худо бы посмотреть Сидорову. Заговорили мы о стипендии, которую студенты желают получать вместо житья на казенном, -- шестнадцать рублей в месяц, и Александр с Поликарпом говорят об этих шестнадцати рублях как о вожделенном капитале, более которого им ничего не нужно... Я заметил, что этого мало, так Поликарп удивился и сказал: "А если на три рубля в месяц жить приходится, и то можно..." Я изъявил сомнение... "Да, как же -- вот брат так жил... Только и платил, что три рубля за квартиру, а ел казенный хлеб, который мы ему приносили после нашего обеда... Так было больше месяца..." Вот этакое положение, признаюсь, возмутительно...

9 февраля

С каким восхищением Александр рассказывал мне, что он теперь отличную штуку выдумал... "Я даю хозяйке двадцать пять копеек, и она делает мне за это десять -- одиннадцать котлет, которых стает мне на обед и ужин, и я всегда прячу половину на другой день, так что приходится через день двадцать пять копеек, в месяц меньше четырех рублей... Ведь это отлично!" И вот еще возможность жить и даже наслаждаться жизнью, употребляя около четырех рублей на свой стол... Говорят, что студенты бывали и такие здесь, которые по месяцам одним картофелем питались... Вот наш пролетариат... А между тем с казенного содержания, которое гораздо обильнее, готовы бежать многие... Видно, чувство личности и свободы действует сильнее грубой животности. О Дубовицком,173 новом своем президенте, отзываются студенты очень нехорошо. Прежде всего он фанатик, успевший уже выказать свое нерасположение к лютеранам и католикам; потом -- он глупый формалист, хлопочет о том, чтобы за каждым столом сидел старший и раздавал кушанье, чтобы в номера студентов не ходили посторонние, и пр. Разумеется, этого сделать ему никогда не удастся; но тем не менее направление и степень ума его ясны, и если не это, то сделает он что-нибудь другое в подобном же роде... Напившись чаю, мы отправились в академию, к Вещицкому. Этот поляк очень хороший человек -- чрезвычайно скромный, основательный и добрый, что редко случается все вместе. Он сказал мне, что болезнь моя -- совершенный вздор, и даже, как мне показалось, ему смешна была боязнь моя за свое здоровье... Впрочем, он велел мне какую-то примочку взять из аптеки и с корпией прикладывать... В институте это все очень неудобно делать, но я кое-как еще справляюсь. Ранка все остается в одном положении и далее не распространяется... Вероятно, замечание Вещицкого, что это то же самое, что угорь или прыщик на лице, справедливо.

Вчера же получил я письмо от Катеньки, которой не писал с октября месяца. Я в восторге от ее писем, она очень умна, я это всегда знал, но тут видно, что ее ум формируется... Пишет она славно -- лучше всех сестер. Я непременно должен позаботиться особенно об ее будущности. Выдать ее замуж за человека недалекого -- опасно. Она имеет живую натуру и в развитии своем, кажется, не остановится... Как жаль, что я совершенно далек от нее... Что могут сделать письма, хоть бы они даже каждую неделю писались? Только надоешь, а все-таки я не знаю ее жизни, обстановки, в которой она живет... Следовательно, как же и действовать на нее? Если бы летом можно было с ней увидеться -- это было бы совсем другое дело!174

10 февраля

Целый день насквозь у Срезневского... И не жалею об этом... Он меня просто очаровал сегодня своим поэтическим настроением, своим юношеским, чистым влечением к науке... Вообще он как-то в духе был сегодня -- вероятно, потому, что облегчил свою душу признанием, что он не исключительный, ярый филолог и понимает филологию не как светило наук, не как занятие, необходимое для всех и каждого и само в себе заключающее высшую цель свою, а просто как вспомогательную науку для исторических и даже, пожалуй, психологических разысканий... Это было для меня совершенно неожиданно, и после этого я охотно простил ему даже увлечение трудолюбием Григорьева и требование от всех русских ученых, чтобы они непременно заботились двигать вперед науку... Мы говорили с ним о поэзии, -- он много читал и восхищался Гофманом, Ж. П. Рихтером, Мицкевичем... Мало понимает он язвительную насмешку Гейне, брошенную в минуты самого страстного увлечения, но все-таки он чувствует силу его поэзии... Между прочим, он сообщал мне некоторые свои воспоминания из жизни в Харькове и из путешествия своего. И как живы эти воспоминания! Как полно они встают перед ним со всей своей обстановкой, со всеми образами, которые составляли не только группу, но и фон картины...175 И этот человек восстает против философии, и он не понимает дарования, если оно не погубило нескольких лет над составлением лексикона или разбором пары строк халдейских слов! Это удивляет меня...

И сколько доброты при этом! Сегодня он читал мне письмо от какого-то Карпова, уездного учителя в Могилеве, пропитывающего своими трудами мать и сестру и просящего у него работы. Срезневскому только показалось, что мало скромности у этого господина, и он не знает, что с ним делать, чтобы найти возможность помочь ему и вместе с тем продолжить его собственное развитие, что для него, судя по письму, действительно необходимо... Конечно, он ничего и не сделает для этого бедного Карпова, кроме какого-нибудь ничего не стоящего совета, но все-таки видна добрая душа в этой заботливости, в этой нежности, с которой выражается его, хоть и титулярное, участие... Если б у него побольше характера да получше направление, что бы за золотой человек вышел из него, с его умом живым и восприимчивым, с его сердцем юным и поэтическим...

Сегодня весьма ярко выразилась чистота его совести. Ванька прислал ему записку, в которой приглашал его на другой день к себе по одному служебному делу и приписывал: "Предупреждаю вас, что дело неважное и потому беспокоиться нечего. Против зависти, злобы и клеветы нужно вооружаться сознанием своей правоты и верного исполнения долга, по крайнему разумению..." Это мне напомнило явление дурака в какой-то пьесе, который вдруг, запыхавшись, вбегает как сумасшедший в комнату и кричит благим матом: "Не пугайтесь..." Женщина, которую он хотел таким образом приготовить к какому-то известию, падает, разумеется, в обморок. Приписка Ваньки встревожила, по некоторым соображениям, даже меня, постороннего делу, а Срезневский, прочитав записку, только что рассмеялся улыбкой недоумения, пожал плечами, положил бумагу на стол и через четверть часа забыл о ней. Весь день ни разу он не показал ни малейшего признака беспокойства и не дал повода думать, что он помнит о зловещем приглашении...