Прошло месяца три или четыре. Петр Спиридоныч утвержден был в должности секретаря и устроил у себя вечеринку. Все его товарищи по службе и многие яростнейшие неприятели его из других ведомств явились на его приглашение с искренним радушным приветом и от всего сердца пожелали ему долгого житья и успеха в делах.
-- А молодец Петр Спиридоныч -- нечего сказать! -- говорил губернский казначей стряпчему, возвращаясь с пирушки. -- Как он теперь, говорят, делами заправляет, так просто любо посмотреть, да и только.
-- Ну, все, верно, против прежнего не будет, -- возразил стряпчий.
-- Против Петра-то Кириллыча?.. Да помилуйте -- ведь тот уж был совсем старый человек, из ума выживал... Да чего лучше вам -- эта самая последняя-то история, как он впросак-то попался... Ведь это смешно подумать... Только и скажешь, что простота хуже воровства...
-- А нечего сказать -- из молодых, да ранний, Петр Спиридоныч-то, -- заметил догнавший их асессор. -- Ведь что, ему еще тридцать лет есть ли, а этакое место получил. И продувной ведь, бестия. Все у него шито да крыто... Посмотрите, как он тут себе гомзульку5-то набьет...
В таком роде были все отзывы об Ошарском в этот замечательный вечер. Все его ругали, правда, и даже если бы он слышал самые похвалы, какие воздавались ему, то, может быть, ему бы не поздоровилось от этаких похвал; но при всем том заметно было, что общее мнение изменилось в его пользу. Похвалы были искренни, без малейшего оттенка иронии, а брань была какая-то мирная, патриархальная и напоминала идиллическую картину, как добрый папенька, откормивши своего сынка, бранит его толстяком, пузаном, бутузкой, бычком и тому подобными названиями, которые хотя, в сущности, обидны, но тем не менее всеми принимаются за ласку. Примирение было полное: даже сам Василий Никифорыч смягчился, убедившись в истине слов архивариуса и придав им даже более обширный и более определенный смысл.
-- Какой ведь, кажется, милый человек, -- говорила жена его в тот же вечер, возвращаясь с мужем от Ошарского, -- а эдакую подлость позволил себе сделать с стариком.
-- С каким стариком? -- спросил Василий Никифорыч. давно позабывший уж и думать о доносе.
-- С Петром Кириллычем-то.
-- Э, матушка, ты этого ничего не понимаешь... Какая тут, черт, подлость! Где ты тут подлость нашла? Это просто расчет... Ему самому хотелось место секретарское получить -- он для этого и подвел все... Говорят, что он и Струшина-то сам уговорил расписки-то эти писать... Тому и горя мало было... Да и денег-то, говорят, привез тот не одну тысячу, а три... Так вот тут и разбирай, кто кому зубы-то во рту пересчитал... В то время все кричали, и я сам тоже думал, что подлость, подлость... Ан вот оно как дело-то вышло наружу, так и выходит, что больше ничего, как расчет... Секретарского места добивался -- вот и все... От этого бы и мы с тобой, матушка, не отказались...