-- Черт бы его взял, мошенника! Будешь с ним спокоен, -- снова вступился желчный Василий Никифорыч. -- Да я до тех пор не успокоюсь, пока с лица земли не сотру этой гадины. Вишь какие дела задумал... Да что он, переделать, что ли, всех хочет?.. Нет, брат, шутишь... поздненько... До седых волос дожили, так уж мальчишке этакому покоряться не станем, не будем по твоей дудке плясать.
-- Ах ты господи боже мой! -- со вздохом начала жена Василья Никифорыча. -- И правда, видно, что последние времена приходят. Тогда ведь, написано, восстанут брат на брата и сын на отца... А уж истинно Петр-то Кириллыч мог бы отцом считаться этому лиходею, прости господи...
-- Полно, матушка, он сам-то антихрист и есть... Оттого у него и рожа-то так изрыта... Дьяволы рогами исковыряли.
Это замечание Василья Никифорыча возбудило общий восторг и вызвало новые остроты насчет Ошарского. Говорили, что он еще и в семинарии ябедником был и выгнан потому, что в семинарии ректором сделался инспектор, на которого он прежде наушничал ректору. Говорили, что он сосчитывает, кто сколько раз плюнет, чихнет, высморкается, и все это записывает, чтобы донести при случае. Посреди этих тонких намеков и острот раздался вдруг дребезжащий голос старого-престарого архивариуса, все время сидевшего молча и думавшего какую-то глубокую думу...
-- Нет, -- заговорил он нараспев, -- помяните мое слово... Он не для честности это сделал... Человек он неглупый... Нет -- он просто весь ваш доход к рукам прибрать хочет... Вот что... Помяните мое слово... Он у вас у всех хлеб отобьет... А сам-то он себе на уме...
-- Ну уж это, Тихон Ильич, извините... Доходов наших никогда он не уничтожит, хоть еще двадцать проектов напиши с товарищем председателя-то... Только что пакостить будет, а толку-то все так же не выйдет никакого... Ни себе, ни людям -- и будет, что собака на сене... Куда ему себе на уме быть... Что вы говорите!.. Кабы себе на уме-то был, так бы таких глупых штук не выкидывал... Просто вздурился, бестия... Еще прежде-то туда и сюда был, а теперь уж совсем спятил...
-- Нет, помяните мое слово, -- повторил нараспев архивариус, но его никто не хотел слушать, потому что никто не хотел допустить ни малейшего смягчающего обстоятельства в пользу Петра Спиридоныча...
Мало-помалу городские толки приняли фантастический колорит, а рассуждения чиновников угрожающий характер. Через несколько дней городовой рассказывал горничной полицеймейстера, что Ошарский явился к секретарю переодетый в гусарский костюм и, приставивши ему пистолет ко лбу, заставил подписать просьбу об отставке и вексель в десять тысяч рублей. А две нищие старухи, стоявшие у церковных дверей в ожидании конца обедни, при виде Ошарского, входившего в церковь, с ужасом начали рассказывать друг другу подробную историю о том, как он в виде огненного змея спустился в трубу к секретарю и заставил его подписать отречение от веры, заплативши за каждое слово по золотому,--как потом отречение это появилось где-то, а деньги рассыпались черепками, как потом оборотень, возвращаясь от секретаря, наткнулся на жену старика председателя и проскользнул у ней под ногами, оборотившись кошкой, и т. д. В палате же негодование со дня на день шло все crescendo. {Усиливаясь (итал., муз. термин). -- Ред. } К концу недели стали ругать Петра Спиридоныча уже и при Аменском. Простодушный юноша принялся было защищать его, выставляя на вид какие-то принципы, понятие о долге и т. п. Но скоро он должен был замолчать... Для чиновников дело шло о личности, а не о принципе. Принцип стоял у них уже выше всякого сомнения, и понятие о долге просителя в отношении к чиновнику было у всех ясно и непоколебимо... Сам Ошарский уклонялся от всяких разговоров и объяснений; это придало смелости чиновникам, и Василий Никифорыч, заметив издали, что он идет в комнату, нарочно крикнул однажды какому-то просителю: "Чего вы пристаете? Ступайте к секретарю... А мы что!.. Мы, чай, не благодарность берем с вас, что станем скорее-то делать, чем надобно... Скоро-то при прежнем секретаре делалось, а при этом и подождете..." Ошарский услышал назидание, но не смутился, как ожидали чиновники, а совершенно спокойно подошел к желчному столоначальнику и с ласковой улыбкой сказал: "Я не понимаю, господа, почему вы думаете, что я стану противиться получению законного вознаграждения за ваши труды. Поступайте, пожалуйста, во всем, как прежде... Только расписок не давайте -- потому что это может компрометировать целое учреждение..."
Эта выходка повергла в сильное недоумение всех чиновников. Толки возобновились еще с большею силою, хотя уже без прежнего ожесточения, и некоторые припомнили слова старого архивариуса, которым прежде никто не хотел верить...
Петр Спиридоныч между тем шел исполинскими шагами к своей цели -- к примирению со своими сослуживцами. Сначала многие просители, услышав о новом, неслыханном диве, честном секретаре, и проникшись очень быстро новыми понятиями о правосудии, стали являться с пустыми руками; но Ошарский так ловко проводил их, так явно делал всякого рода прижимки, что скоро все возвратились к прежним убеждениям, оставивши аркадские мечтания. Чиновники стали поговаривать, что действительно новый секретарь понимает дела и совсем не так глуп, как казалось им прежде... Балакаевское дело Петр Спиридоныч круто повернул в пользу Струшина и еще раз заставил Балакаева приехать и поплатиться с палатой; после этого дело решено в пользу Балакаева, и чиновники стали говорить, что Ошарский -- человек, по-видимому, благонамеренный... Аменский раз забылся в присутствии Петра Спиридоныча и обругал одного из столоначальников за взяточничество; через неделю ретивому юноше велено было подать в отставку. Это многих окончательно примирило с новым секретарем, особенно когда многие достоверные люди стали рассказывать, что он принимает у себя на дому просителей и от просителей принимает все предлагаемое ими, внушая притом, чтоб они не забыли и остальных.