-- Да как и не сказать!-- заговорил губернский казначей.-- Я не знаю, это какое-то дьявольское наваждение было. С кем он на своем веку не тягался? Лет двадцать пять тому, я думаю, я еще мальчишкой был, так, помню, все толковали, что какой-то страшный следователь приехал. Тогда губернатора перевели куда-то, вице-губернатора сменили, председателя уголовной палаты отставили, всех чиновников почти раскассировали. А Петр Кириллыч тогда целую палату отстоял. Никого не тронули. Одного только столоначальника тогда прогнали за небрежность. Ну, да уж тот сам виноват. Подал доклад председателю, а в нем писец вместо "Семену Иванычу" написал: "Сену Иванычу". Доклад-то и попадись в руки ревизору. Сейчас обратил внимание. Тонкая такая бестия была. Уж не прорвется ничто у него. Что это, говорит, Семен Иваныч, у вас чиновники правописания не знают? Называют они вас сеном, да есть пишут.4 Писали бы уж по крайней мере ять. Да этак в полном-то присутствии. Ну, натурально, столоначальник на другой же день в отставку должен был подать, а писец-то уцелел как-то. Так вот против каких людей Петр-то Кириллыч устоять сумел. Ему, можно сказать, вся палата вечной признательностью обязана. Да, в то время-то уж не такие истории были, что теперь. Хоть бы и свихнуться-то, так не диво было. А теперь, посудите сами... от мальчишки. Ведь Ошарский-то против него еще мальчишка, учиться бы у него должен. А тут приходится этакий срам терпеть.
-- Но как же это можно? -- вступилась жена асессора правления. -- Это надо не допустить -- просто не позволить, остановить эту отставку, сказать, что мы все не хотим, что Ошарского вместо того нужно отставить.
-- Да, останови поди, больно бойка, -- отвечал муж ее. -- Петр Кириллыч-то сам сплоховал, так не поможешь. Поторопился он подать просьбу. Боялся, говорит, что передадут в самом деле губернскому начальству для исследования. А вольно ему, дураку, испугаться-то было. Что за беда, нарядили бы следствие, да и оправдали его... и этого выскочку самого со света бы согнали.
-- И еще сгоним, -- начал хозяин дома. -- Петр Кириллыч, разумеется, человек старый, много-то возиться уж и не решается. Куда же ему с эдаким мошенником тягаться!
-- Полноте, пожалуйста, Иван Фомич, -- перебил асессор. -- Только-то ведь и есть разве что мошенник этот Ошарский... а в делах-то он никуда не годится... Решетиловское-то дело он испортил, все говорят. Петр Кириллыч так его чисто обделал, что иголки подточить нельзя было. Балакаева тоже Петр Кириллыч заставил поплатиться. Тот было и не хотел. Дело, говорит, ясное. Так ему Петр Кириллыч-то такой ясности задал, что он свету божьего невзвидел. Ну и раскошелился, разумеется... Нет-с, до Петра Кириллыча и нашему брату, опытным людям, далеко еще, а не то что этому молокососу...
-- Да-с, это истинно так. Жаль, от души жаль почтенного Петра Кириллыча. Редкий был человек. И мне, бывало, сколько он советов хороших давал, -- с прискорбием замечал хозяин дома.
В это же самое время в другом конце города собрались столоначальники палатские с женами и чадами к одному из своих товарищей. Здесь тоже целый вечер разговор вертелся на подлости, сделанной Ошарским.
-- После этого жить нет возможности, -- говорил один из гостей, пожилой человек, очень худощавый и желчный. -- Этакого мальчишку, свинью, можно сказать, посадили за стол, а он и ноги на стол. Да ведь важничать-то нечего перед нами. На нашей памяти в люди-то вышел... у меня в столе был лет десять тому назад, так только тем и брал, что всё мне перья чинил. Только и делать-то умел... Бывало, не пикнет. Дашь что из стола, коли придется, так рад, кланяется в пояс, а не дашь, так и без него разделишь. Слова выговорить не смеет, бывало. А тут вдруг полез, и черт ему не брат.
-- Да чего далеко ходить, Василий Никифорыч, -- отвечал другой столоначальник, помоложе, -- я сам ведь помощником был, как он поступил-то к нам. Гривенниками, бывало, брал за то, чтобы нумерочек выставить. Ужом извивался перед всеми. Задавить можно было, как гадину. Кто знал тогда, что он этак пойдет?
-- И чего он хочет, наконец? -- заговорил третий, очень молодой, с претензиями на щегольство и высший тон. -- Я всегда считал его по крайней мере не дураком. А он вдруг увлекается в эти химерические мечтания, связывается с товарищем председателя, делается фискалом, грозит общему спокойствию, потому что наконец и мы не можем быть спокойны.