-- Нет, Николай Владимирыч, уж если предпринимать радикальное истребление зла, то и меры должны быть радикальные. Всякий плут сумеет оправдаться, когда дашь ему возможность оправдываться. Ему ничего не стоит сказать, что он поступал так по увлечению, по неопытности. Но не надобно же забывать, что какой-нибудь Петр Кириллыч сорок лет ведь уж так поступает -- сорок лет позорит звание чиновника и честь дворянина... Нет-с, тут надо действовать решительно, строго, беспощадно.
И глаза Петра Спиридоныча засверкали, одна нога выставилась вперед, правая рука поднялась, чтобы поправить очки, запрыгавшие на носу доблестного оратора во время его речи. Товарищ председателя посмотрел на него и умилился.
-- Вы правы, -- сказал он глубоко растроганным голосом,-- в вас больше энергии, чем у меня. Посоветуемтесь же, что нам делать.
И доблестный триумвират принялся советоваться. Аменский предлагал собрать завтра всех чиновников палаты и пред всеми изложить дело со всеми подробностями, приготовив для секретаря "скамью обвиненных", каковой в гражданской палате, к сожалению, не водилось. Товарищ председателя, одобряя эту меру, находил однако, что она недостаточно широка, и предлагал, кроме того, написать статью о секретаре и поместить во всех губернских и столичных ведомостях, а если можно, то перевести ее и на иностранные языки. Но против этого Аменский горячо восстал, доказывая, что нам не следует стыдить себя перед Европой. Товарищ председателя возразил, что он об этом думал, и все предвидел, и нашел средство предотвратить всякие невыгодные толки. Средство это очень простое: придать фамилии секретаря немецкое окончание и начать статью размышлениями о том, что поговорка о германской честности совершенно лишена основания. Аменский начал соглашаться с этим, и дело совершенно было устроилось к общему удовольствию, но Петр Спиридоныч, почти все время молчавший, напомнил им, что фамилию Петра Кириллыча довольно трудно переделать на немецкий лад, потому что он прозывался Христорождественский. Юные патриоты с горестью должны были согласиться, что российское происхождение секретаря ни под каким видом не может быть скрыто. Ошарский воспользовался, как искусный тактик, минутою их уныния и стремительно красноречивой речью убедил, что самое лучшее отправиться сейчас же к председателю и представить ему необходимость нарядить следствие для рассмотрения гнусных поступков г. Христорождественского. Застигнутые врасплох, юноши согласились и вместе с Петром Спиридонычем отправились к председателю.
Этот почтенный старец чрезвычайно изумлен был их повествованием, но сначала довольно хладнокровно и даже с некоторой самоуверенностью осмелился было заметить, что это вздор и пустяки. При таком неожиданном обороте дела Николай Владимирыч заметно смутился и заикнулся на полслове, а Аменский начал даже что-то вроде оправдания в своей дерзости. Но Петр Спиридоныч разразился такой желчной филиппикой против взяточничества, какой позавидовал бы самый задорный театральный чиновник, и заключил иеремиадой об участи бедной палаты.
-- Назначат ревизора, -- говорил он плачевным голосом, -- нарядят следствие, отдадут под суд и правого и виноватого. Бедные чиновники останутся без куска хлеба, оплеванные, опозоренные. Тех, которые поничтожнее, выгонят и оштрафуют, а тех, кто повыше, истиранят судом и ошельмуют навеки. Может, и Сибири не миновать кому-нибудь.
Напоминание о Сибири как-то особенно неприятно действовало на почтенного старца. Он начинал ежиться, озираться и обдергиваться, весьма напоминая видом своим кошку, которая только что задавила барскую канарейку и замечает за собой преследование. Не успел еще Петр Спиридоныч окончить своих зловещих рассуждений, как председатель был уже согласен передать дело в руки губернатора и просить его о назначении следствия. Довольный результатом своего красноречия, Ошарский удалился вместе с юными сподвижниками своими, захватив с собою для безопасности все расписки, которые он брал с собою и показывал председателю.
Предосторожность оказалась нелишнею. Тотчас по уходе гостей председатель послал за секретарем и передал ему все дело. Петр Кириллыч пришел в крайнее негодование и, сказавши решительно, что он уничтожит доносчика, тотчас спросил свою расписку. Но узнав, что она осталась в руках у Ошарского, он до того вышел из себя, что вслух назвал председателя бабой, чем престарелый сановник, имевший претензию на воинственную осанку, немало оскорбился. Объяснение вышло довольно крупное, так что председатель два раза назвал даже Петра Кириллыча милостивый государь. Кончилось оно тем, что секретарь, подумав и сообразив что-то, объявил, что он завтра же подаст в отставку. На другой день действительно в присутствие поступил рапорт секретаря о болезни и вместе с тем просьба об увольнении от службы по расстроенному здоровью. Просьба заслушана, помечена и отправлена куда следует. Должность Петра Кириллыча стал исправлять Петр Спиридоныч.
В тот же день весь город узнал о проделке Ошарского, и на всех перекрестках раздавались проклятия его подлости. О нем сочиняли легенды, ему приписывали вещи, о которых он и понятия не имел, -- например, болезнь маленькой дочери соляного пристава, приключившуюся с глазу, смерть замерзшего об рождестве дворника из того дома, в котором жил Ошарский, уродство квартального, сломавшего себе ногу о чье-то костлявое туловище, и т. п. Против него составляли заговор, как против человека, вредного для общественного спокойствия. В палате никто на него смотреть не хотел, и даже писцы, собравшись рано утром, толковали о том, что надо грубить Ошарскому и выгнать его наконец из службы. Толки эти были, против обыкновения, шумны и решительны и прекращались только с приходом Аменского, которого опасались, как сообщника Ошарского в злодейском доносе. Дела, впрочем, шли прежним порядком; никаких покушений на личное спокойствие Петра Спиридоныча не было, и все его приказания исполнялись беспрекословно, даже еще скорее, чем у прежнего секретаря. Зато, по окончании присутствия, Ошарскому доставалось. У некоторых чиновников открылись сходки, имевшие специальное назначение рассуждать о подлом его поступке и приискивать средства всячески вредить ему.
-- Сегодня встретился я с Петром Кириллычем, -- говорит один советник правления на вечере у другого советника. -- В каком он жалком положении теперь! И как благодушно, истинно по-христиански, переносит он свое горе! "Что, говорю, Петр Кириллыч, как это так, внезапно, такой удар..." -- "Что делать, говорит, бог дал, бог и взял..." Так и сказал...