1 1. "Иезуиты купцы, ростовщики и узурпаторы"... Париж, 1824; 2. Шенен. Иезуиты и университет, Париж, 1844... "О вы, которые идете с Иисусом, не идите с иезуитами!"; 3. "Дикарь в Монт-Руже", сатирический диалог, 1827... "Возьмите тридцать крупинок наглости, четыре фунта честолюбия, сорок унций нетерпимости, шесть кило развращенности, низость предателя, лукавство молодого красавца, исключите добродетель -- и вы получите иезуита" (франц. и лат.). -- Ред.

От таких площадных приемов нельзя, конечно, и ожидать ничего хорошего; тем менее можно искать в подобных произведениях беспристрастного исследования и хладнокровного суждения о предмете. Поэтому я и не читал их -- тем более что здесь и достать их очень затруднительно: они все почти запрещены в России.

Чтобы провести свой взгляд по всей истории иезуитского ордена, я представлю теперь самый краткий исторический очерк развития иезуитизма. Но, собственно, этот вопрос для меня посторонний. Я намерен обратить главное свое внимание на внутреннее устройство иезуитского ордена, и в особенности на ход у них воспитательной и учебной части.

Игнатий Лойола (род. 1491), основатель иезуитского ордена, подвергается различным суждениям историков, иногда очень легкомысленным. Например, Робертсон (t. III, р. 187) говорит, что "он был увлечен фанатизмом или властолюбием и славолюбием". Это -- удивительное соединение противоположных понятий о человеке. Или чистосердечный, пламенный фанатик, или властолюбивый, эгоистический лицемер -- что-нибудь одно... Но Лойола никогда не был лицемером, да и едва ли возможно хроническое лицемерие в продолжение двадцати (если считать от раны Игнатия при Пампелуне в 1521 до утверждения ордена в 1540 году), или даже тридцати пяти лет (если (считать) до смерти Игнатия и 1556 году особенно для такой живой, пламенной натуры, какова была у Лойолы, по сознанию самих его обвинителей. Он был ранен, был болен, лежал одиноко в старинном испанском замке; ему дали читать от скуки католические монастырские легенды. Тут описывались страдания мучеников, дивные подвиги святых, терпение и труженичество божьих воинов, отрекшихся от мира. Игнатий сам был ратником, сам страдал от ран и вспоминал битвы и подвиги свои и своих товарищей. Бред больного воображения перемешал для него действительность с вымыслом, воспоминания былого с вновь навеянными впечатлениями, и перерождению не мудрено было совершиться в этой пылкой, стремительной натуре. У него не было никакого образования, никакие высшие помыслы не были развиты; но тем не менее природный ум его был крепок и светел! Он сначала инстинктивно почувствовал, а потом и сознательно убедился, что если есть высшая цель жизни -- за пределами гроба, то лучше идти к этой цели прямо, нежели извилинами и закоулками, часто совсем совращающими с прямой дороги. Он убедился, что ежели есть бог, которому должны мы служить, то лучше служить ему прямо и непосредственно, оставивши все другие дела, нежели из-за других дел посвящать богу только досуги свои. Как стремительная и деятельная натура, Лойола тотчас привел в исполнение стремление сердца. Он сделался аскетом, посвятил всего себя на духовное служение богу. Взволнованное воображение представляет ему чудные видения, и ему грезится, что уже дьявол бежит от него и небожители сходят к нему, благословляя его на новый путь. Тотчас по выздоровлении он отправляется в монастырь, одевается в грубое платье, отпускает своих людей, ходит в госпиталях за больными, у которых заразительные болезни: это ли лицемерие, это ли расчет хитрого честолюбца? Не виден ли здесь, напротив, грубый энтузиаст, круто изменяющий свою жизнь и жертвующий всем для своего глубокого верования?.. Он путешествует потом в святую землю, надеясь проповедовать Евангелие восточным народам; но здесь убеждается в своей неспособности, необразованности и возвращается в Испанию, чтобы учиться. Тридцати двух лет садится он на школьную скамью в Барселонской школе, а потом в Саламанкском университете, -- и уже здесь высказывает свои убеждения с такою силою, с такой вдохновенной смелостью, что увлекает целые толпы на площадях Саламанки и наконец попадает в тюрьму за это. И здесь он продолжает свое дело -- проповедует и поет духовные песни; узники находят средство бежать из тюрьмы, Игнатий не хочет им пользоваться и остается; его выпускают за это на волю, и он отправляется доучиваться в Париж. Ему нечем жить здесь: он просит милостыню и все-таки ходит слушать лекции. Долго и прилежно он их слушает и наконец в 1532 году получает степень бакалавра, а в 1534 году степень магистра богословия. Во все это время он проповедует словом и делом -- и приобретает себе несколько друзей и приверженцев, сделавшихся впоследствии подпорами и главами иезуитского ордена, -- именно Франсуа Ксавье, Петра Фабера, Якова Лайнеза, Альфонса Сальмерона, Николая Бабадилью, Симона Родригеза и др. В это время вспыхивает реформационное движение, и Игнатий с своими товарищами находят определенную цель для своей деятельности: спасение души от ереси. Они решаются основать орден, отличный от всех других монашеских орденов и направленный главным образом к поддержанию папского престола против всех покушений еретиков. Рассматривая первые шаги этих замечательных избранников, нельзя не видеть, что у них и в это время уже сложились некоторые убеждения, под влиянием их благочестивой христианской настроенности и вместе под влиянием житейского опыта. Они видели повсюду чрезвычайное развращение, видели роскошную жизнь и легкое поведение тогдашнего духовенства и монашества, видели догматические и нравственные споры, в которых им представлялось (как и нам, конечно) пагубное уклонение кичливого ума от истины откровения; при этом сам Игнатий мог вспоминать и свои заблуждения, от которых избавился, как думал он (может быть, и справедливо), единственно силою благодати небесной. Все эти обстоятельства совершенно естественно привели Лойолу и его товарищей к глубокому, живому сознанию тех откровенных истин, которые высказаны так ясно устами великого учителя языков:6* "Вемы, яко закон духовен есть, аз же плотян есмь, продан под грех. Еже бо содеваю, не разумею: не еже бо хощу, сие творю, но еже ненавижду, то соделоваю" (Рим., VII, 14-- 15); "Не довольни есмы ниже помыслити что от себе, яко от себе, но довольство наше от бога. Самое спасение совершается по непосредственному действию божию: како бо призовут, в него же не вероваша? како же уверуют, его же не услышаша? како же услышат без проповедующего? како же проповедят, аще не послани будут?" (Рим., X, 14). Проникнутые этими высокими, святыми мыслями, основатели иезуитского ордена решились вполне применить их к своей деятельности, и отсюда произошло одно из главнейших правил их ордена -- безусловное послушание. Еще в монмартрской их клятве7* было положено -- идти всюду, куда пошлет их папа. Это было ясно сознанное и выраженное, в приложении к практической деятельности, убеждение в тех началах, которые выражены апостолом: чтобы человек мог спастись, нужно, чтобы сам бог привлек его к себе; бог на земле осуществляется в церкви; единственно истинная церковь (так должны верить католики) есть католическая; глава и представитель ее есть папа; следовательно, ему должно повиноваться, как самому Христу, который вечно с ним пребывает, как с своим помазанником. Из всего этого ясно, что и для проповеди евангельской необходимо содействие и веление папы: "Како бо проповедят, аще не послани будут?" Все эти логические убеждения ясно выразились уже через шесть лет после утверждения ордена папою -- в речи Лайнеза на Тридентском соборе, в 1546 году и еще более при втором его созвании, в 1556 (см. Paolo Sarpi. "Histoire du concile de Trente", t. II, p. 139, squ.). {Паоло Сарпи. История Тридентского собора, т. II, стр. 139 и сл. (франц.). -- Ред. } Лайнез доказывал здесь, между прочим, что никогда епископ не вправе ослушаться папы, и не только один, но и сговорившись с другим и даже с третьим епископом; не вправе ослушаться эти трое и в таком случае, если к ним пристанут еще трое и даже шестеро, словом, все епископы, целый собор их -- ничто против папы: в папе олицетворяется закон Христов, а закон этот свят и неизменен, хотя бы и никто не хотел исполнять его. Нет дела до лица папы: он сам по себе может быть человеком дурным; но не нужно забывать, что с ним всегда пребывает дух божий, ниспосылаемый на священных помазанников от господа и не допускающий их ошибаться в делах, касающихся блага церкви. Бог знает, кого избирает для служения себе и управления детьми своими; никогда он не предаст помазанника своего в неискусен ум творити неподобная; а если и предаст, то, значит, он хочет испытать или наказать нас, и мы должны снести это с терпением и верою в его премудрый промысел.

Епископы, в которых уже сильны были начатки реформационного движения, были поражены этой речью, как чудовищным соплетением софизмов. Но мы можем принять ее с совершенно другим чувством; мы не можем не видеть в ней крепкой веры, полной преданности промыслу и глубоко справедливого разделения сана от лица. Мы сами так поступаем, сами держимся тех же убеждений: недостатки священников известны всем, но пред священством все благоговеют; все знают, что царь -- тоже человек, следовательно, не изъят от общих человеческих слабостей, -- но он божий помазанник, и кто позволит себе отозваться о нем без чувства благоговения, кто, даже в глубине души своей, допустит мысль о том, чтобы то или другое высочайшее распоряжение могло быть несправедливо?

Так развилось одно из главнейших и благотворнейших правил иезуитского ордена -- безусловное, мертвое повиновение: perinde ас cadaver. {Подобно трупу (лат.). -- Ред. } Они рассуждали: все происходит по воле божией; если ему угодно, чтобы я что-нибудь сделал, то он возвысит меня на такую степень, на которой я буду вправе делать, что сам сочту нужным; если же я не занимаю такой степени, значит, господь считает меня недостойным ее и я должен повиноваться тем, которых он надо мной возвысил, -- я должен считать справедливым и добрым все, что они мне прикажут: obedientia, tum in executione, tum in voluntate, tum in intellectu, sit in nobis semper ex omni parte perfecta... omnia justa esse nobis persuadendo (Constit. p. 123,--1583)... {Повиновение пусть будет в нас всегда и всецело в действии, в воле и в разуме. Все справедливое должно быть нам внушено посредством повиновения... (лат.). -- Ред. } В самом начале общества стремление это выразилось в рассуждениях касательно свободной воли в человеке: при первом своем появлении на Тридентском соборе (1546) (Лайнез) сильно поколебал доказательства прелатов о свободной воле, за что и подвергся подозрению в пелагианизме...8*

Другое из основных верований, принятых в это время иезуитами, состояло в твердом и живом стремлении любви христианской, соединенной с полным самоотвержением и направленной единственно ко спасению души. Эта любовь соединялась у них с полным презрением к благам жизни здешней и с глубоким состраданием к самым даже порочным людям. И то и другое прекрасно выводилось ими из основных принципов христианства, которыми новоучрежденное братство было глубоко и сильно проникнуто. Если здешняя жизнь есть только приготовление к будущей, если это не более как странствование к небесной пристани, -- то нет нужды заботиться об удобствах и удовольствиях житейских. Поэтому тот, кто из любви к ближнему старается устроить материальные удобства его жизни, не понимает еще истинной любви христианской. Он может этим сделать ближнему скорее вред, чем пользу, отвлекая его сердце от вечных благ загробной жизни. Следовательно, помогать ближним в телесных нуждах нужно только в самых необходимых случаях, когда страдает их здоровье или жизнь находится в опасности, и таким образом они лишаются возможности достойно приготовляться к будущей жизни. Во всех же остальных' случаях дело первой необходимости -- духовная помощь человеку, просвещение его ума и сердца светом истинного откровения. Заботиться же о своих материальных нуждах -- даже противно истинной вере и надежде на помощь божию: бог, одевающий цветы полевые и питающий птиц небесных, подаст, конечно, и человеку все необходимое, если это будет угодно святой его воле...

Такие убеждения твердо и последовательно проведены были во всем поведении иезуитов. Они не имели ничего и сами питались милостыней; они собирали вокруг себя народ и старались поучать его истинам веры; они постоянно посвящали свои труды на служение больным братьям в госпиталях. В этом последнем отношении выразилась весьма ярко и другая сторона их понятия о христианской любви: снисхождение к слабостям человеческим, за которое впоследствии так много потерпели они различных нареканий. Они неуклонно следовали всегда высокому правилу апостола: "Молим же вы, братие, вразумляйте бесчинные, утешайте малодушные, заступайте немощные, долготе рпите ко всем" (Сол., V, 14). Пред всевышним судиею все равно грешны; мы все делатели в духовном вертограде небесного хозяина, и никто из рано пришедших не имеет права укорять поздно пришедшего. Дружно и мирно должны мы работать, помогая друг другу и снимая колючие терны с узкой дороги спасения, по которой идут братья наши. Если кто заблудился, то не кликами негодования нужно преследовать его, не прогонять снова к той точке, откуда он отправился, чтобы снова начинал свой тяжелый путь; нет, нужно указать ему те извилины, те едва приметные тропинки, по которым должен он поворотить с пути заблуждения своего, чтобы достигнуть желанной цели. Из этих оснований развились знаменитые cas de conscience, {Вопросы совести (франц.). -- Ред. } из которых хотели сделать такой позор для иезуитского общества и которые считали делом простого плутовства со стороны иезуитских монахов. Но их лучшим оправданием служит самый характер их деятельности, постоянно чуждый суровости и преследований, постоянно полный мира и любви. Особенно это доказывают все сказания касательно их ухаживанья за больными. Из многих фактов можно указать на подвиги образующегося еще общества в 1537 году. Они прибыли в это время в Венецию, где свирепствовали тогда особенно венерические болезни. Больные возбуждали всеобщее отвращение и оставляемы были без всякого ухода и пособия. Иезуиты, понимавшие не хуже других высокую цену целомудрия, ревностно, однако, принялись ходить за этими больными, спали вместе с ними, обмывали их язвы той водою, которая была им самим принесена для питья, и потом, томимые жаждою, допивали остатки; Ксавье даже высасывал яд из язв больных, когда, по предписанию доктора, это было нужно для спасения больного... И неужели кто-нибудь осудит за это благотворительных друзей человечества? Неужели можно за это обвинить их в недостатке презрения к пороку, в потворстве разврату? Нет, это не было потворство, это просто было живое подражание примеру нашего подвигоположника -- Христа, который сам снисходил к мытарям, грешникам и блудницам и отвергал с строгим обличением только тщеславных, высокомудрых фарисеев и книжников.

Люди с такими стремлениями, с такой энергией, с таким самоотвержением не могли пропасть без всякого-успеха. Они непременно должны были достигнуть своей цели-- и достигли. Во все концы мира прошли они с проповедью Евангелия и везде имели успех. Уже в 1542 году Ксавье был в Гоа и обращал индейцев, переходя из португальских колоний в собственные поселения туземцев и обходя один за другим острова Цейлон, Полапатан, Мелиопур, Малакку, Моренские острова и пр. Затем он отправляется в Японию и Китай; узнавши, что сюда открыт доступ только послам, возвращается в Гоа и убеждает португальского вице-короля назначить посольство в Китай; когда же и посольство встречает препятствия, Ксавье подкупает одного китайского купца, чтобы тот доставил его в Кантон ночью, под страшною тайной. К несчастью, здесь Ксавье заболел горячкой и вскоре умер, ничего не успевши сделать. Но путь уже был указан, и вскоре затем иезуиты умели утвердиться и в Индии и в Китае. Там действовали Криминаль и Роберт Нобили, здесь -- Матео Рикчи. В Японии христианство тоже водворено было иезуитами, но с 1620 года император воздвиг гонение на христиан, и к половине XVII века в Японии христианство было уничтожено. Но в Китае, несмотря на все гонения от язычников, несмотря на противодействие доминиканцев и францисканцев, иезуиты утвердились, приобрели многих прозелитов, завели училища, и, по последним известиям, у них обучалось в 1853 году до 1300 китайских мальчиков (см. в "Revue des deux Mondes", 1856, Fevr., статью Шарля Ляволле "Les jésuites en Chine autrefois et aujourd'hui", {"Ревю де дё монд" ("Обозрение двух миров"), февраль... "Иезуиты в Китае прежде и теперь" (франц.). -- Ред. } стр. 528).

Замечательнее всего был успех иезуитской проповеди в Парагвае. Пашгвай отдан был совершенно на руки иезуитам Филиппом III, который сам был воспитанником иезуита Марианны. Парагвай до тех пор ужасно страдал от жестокостей испанских губернаторов и постоянно возмущался; расстройство и беспорядки были страшные. Иезуиты кротостью, лаской, исправительными наказаниями весьма скоро и без особенных затруднений умели приучить народ к порядку и повиновению. Они основали здесь свою республику и внушили жителям такое уважение к ордену, что они на коленях выслушивали повеления святых отцов и считали за счастие целовать край их одежды.