Однажды, кажется в "Москвитянине", напечатано было письмо какого-то провинциала, который хотел оправдаться от обвинения его в сочинении пасквиля на его земляков. "Я никогда такими делами не занимался, -- писал провинциал, -- и даже не верю, чтоб кому-нибудь пришло в голову серьезно обвинить меня в подобной гадости. Я торжественно протестую против клеветы и прошу вас, м<илостивый> г<осударь>, категорически объявить всем и каждому (кто будет спрашивать), что это не я, что у меня этого и в мыслях не было. Так всем и скажите: это, мол, не он, а, верно, кто-нибудь другой..."
И вообразите себе: письмо было анонимное. Провинциал, оправдываясь против клеветы, не счел удобным подписать под письмом свое имя. Даже буквы никакой не было, значка никакого, по которому можно бы узнать, кто же это он, невинно оклеветанный...
Само собою разумеется, что письмо было всеми принято за мистификацию, порожденную претензиями тогдашнего "Москвитянина" на остроумие.
Но шли годы, столь плодотворные для нашего отечества, так далеко подвинувшие нас на поприще общественных успехов, -- прошло несколько таких лет -- и вот мы имеем случай убедиться, что факт, который мы считали мистификацией, возможен самым серьезным образом, в серьезнейшем русском журнале. В июньской книжке "Отечественных записок" 1861 года напечатана "Заметка", никем не подписанная и тоже заключающая в себе оправдание неизвестного ее автора против неизвестной клеветы, распущенной неизвестными людьми. Автор неподписанной заметки говорит: "Мы не хотим верить, чтоб нас кто-нибудь серьезно мог заподозрить в умышленном оскорблении чьей-либо личности" (стр. 69). И через несколько строк далее: "Не может быть, чтобы нас могли заподозрить в подобном поступке" (стр. 70). И еще дальше: "Напрасно говорят нам о какой-то личной вражде к каким-то литературным кружкам и партиям" (стр. 70). И снова: "Полагают, что мы сгораем ненавистью к тем певцам, для которых имя наше и полковая фуражка,1 которую мы некогда носили, служит предметом неисчерпаемого вдохновения" (стр. 71). Ив заключение: "Нет, мы не питаем личной вражды к нашим противникам" (стр. 72).
И все это не подписано: ну ни дать ни взять -- наивный провинциал "Москвитянина"!.. Мы, говорит, не писали оскорбительных вещей -- так всем и скажите, что мы их не писали...
Да кто же это мы? Каждый человек, отвечая за собственный поступок, говорит: я. "Мы" -- говорят о себе неопытные фельетонисты, которым еще как-то неловко сунуться на свет божий с собственною личностью, да говорят так еще журналисты, когда слова их относятся ко всей редакции журнала. Но здесь не то: здесь говорится, например, о полковой фуражке, а известно, что в редакции "Отечественных записок" состоят большею частию люди, никогда не бывавшие в военной службе. Значит, под "нами" скрывается какое-то единичное лицо, и притом не фельетонист неопытный, а личность довольно решительного тона, только желающая как-нибудь поприкрыть себя по какому-то странному пристрастию к неопределенности, тайне и спутанности. Пристрастием этим отзывается вся "Заметка". Представьте себе, из чего все дело: говоря о наших литературных распрях, составитель хроники "Отечественных записок" возвышается до гражданской аллегории и говорит (в майской книжке):2 "В должность мирового посредника изъявил желание вступить "Светоч", но, говорят, пока неудачно. Гораздо более способности к этому званию имеет "Время"; но журнал этот занял уже другую, не менее почетную должность -- должность присяжного судьи, беспристрастно изрекающего приговоры. И то хорошо. "Русский вестник" будет, стало быть, ловить мазуриков, а "Время" -- судить их. Значит, в литературных судах воцарится наконец правда".
Кажется, что необыкновенного в этих замечаниях? Но вот послушайте, что из них вышло: "Добрые приятели указали нам (говорит неизвестный) несколько неловких слов и сопоставлений в этой фразе, которые могут будто бы оскорбить некоторых уважаемых людей".
И затем вся заметка состоит в уверениях, которых образчики приведены выше, -- то есть, что неизвестный оскорблять уважаемых людей и не думал.
Что же это, в самом деле, -- спрашивает читатель, наивность, рассеянность или действительно обдуманная и серьезная таинственность, так приличная оракулам, ученым и всяческим неведомым силам, ускользающим от общего понимания? "Мы сказали..." Мы, то есть составитель...