Отец Гавацци был поставлен в совершенно исключительное положение в своей проповеднической деятельности в Неаполе, часть которой мы сообщили читателям. Его нелепо было бы ставить общим образцом для других католических проповедников. Но, с другой стороны, нельзя не согласиться с справедливостью упреков, которые он делает неаполитанскому духовенству. Оно действительно унижало себя и вооружало против себя общее мнение -- тем, что не хотело понять новое движение и принять в нем участие. Духовенство в Южной Италии -- в неаполитанских и римских владениях -- вообще отличается невежеством и самыми порочными наклонностями. Вследствие безбрачия редкий из духовенства не замешивается здесь в какой-нибудь женской скандальной истории... и даже не только в женской... Кроме того, их всех, а некоторые монашеские ордена в особенности, обвиняют в страшной жадности к деньгам; белое же духовенство подвергается повсеместно упреку в сластолюбии и чрезмерной прожорливости... Анекдоты о кардиналах, монахах, кюре, отцах духовных (padre coni'essore) неисчислимы по всей Италии; самые резкие применения, самые обидные остроты и пословицы про них приходится слышать на каждом шагу. Трудно поверить, чтобы народ столь суеверный, так боящийся своего духовенства, в то же время так издевался над ним. И однако же духовные в Италии сумели довести себя до этого. В Риме их ненавидят, но, конечно, боятся, потому что они вместе с тем и властители страны. В Неаполе тоже боялись, потому что духовенство всегда пользовалось покровительством Бурбонов и нередко, как утверждают, помогало полиции в ее розысках, выдавая тайну исповеди. Следовательно, и здесь духовенство было в некотором роде властию, начальством, могло погрозить тюрьмою и исполнить угрозу, могло и открыть путь к почестям. Но любви народной оно не успело заслужить чрез это и еще более потеряло в общем мнении в последнее время владычества Бурбонов: оно не поняло своего положения и не перевернулось вовремя...
Либеральное направление в Неаполе невидимо возрастало и усиливалось задолго до прихода Гарибальди. Но правительство Франческо не хотело придавать ему решительного значения и полагало, что можно порешить с ним несколькими арестами и казнями. Эту уверенность вполне разделяло и духовенство неаполитанское. Не ожидая торжества новых идей, оно продолжало льнуть к бурбонскому правительству и выказывать ему свое усердие. Правда, что с Бурбонами связывало клир единство начал и стремлений, а противники Бурбонов были уже по самому существу дела врагами и духовенства, в особенности монашеских орденов. Но все же, вероятно, все эти кардиналы и аббаты оказали бы менее усердия, если бы предвидели решительное падение Бурбонов: тогда бы они, вероятно, не занимались слишком политикой, как говорит Гавацци. А то теперь они, верные своим покровителям, принялись за самую непопулярную проповедь. Прежде их проповеди просто были бесплодны и мертвы: толковали о святости католической церкви в отвлечении, о духовном совершенстве, достижимом для одних избранных, о догмате иммакулатного зачатия,46 и пр. т. п. Но теперь принялись наполнять свои беседы намеками и прямыми выходками против итальянского движения, Гарибальди, Виктора Эммануила и пр. Само собою разумеется, что это был плохой расчет: заказные увещания ни на кого не действовали, а только разве раздражали умы против проповедников. Тут-то особенно они в общем мнении и наложили на себя то позорное пятно, которое смыть истинным патриотизмом убеждает их Гавацци.
Против Гавацци сильно восставали клерикальные газеты, не говоря о запрещениях и преследованиях со стороны римского двора. Проповедническую деятельность отца Гавацци честили именем анархического агитаторства, признавали ее противною не только христианству, но и всякой религии. Из довольно полного очерка проповедей его, сделанного нами, видно, до какой степени справедливы эти обвинения. Правда, Гавацци отличается от истых проповедников католической церкви в содержании своих бесед с народом: он резко нападает на бурбонское правительство, нападает на раболепство и эгоизм духовенства, на монастырское воспитание девиц, даже на светскую власть папы; он смеется над мнимым чудом крови св. Дженаро, восхваляет отлученного от церкви Гарибальди и его волонтеров и т. д. ... Но если взять христианство в истинном его смысле, без тех прибавок и искажений, которым оно подверглось в римско-католической церкви, -- то едва ли Гавацци будет к нему не ближе, чем кардиналы и аббаты, как относительно догматов, так и в самом духе всего учения. Гавацци, например, не признает обязательным безбрачия духовенства; на обвинения, что он женат, он отвечал публично в одной беседе с народом: "Я бы не счел этого грехом и не побоялся бы сказать, если бы это была правда; но я не женат, потому что у меня одна любовь, одна жена -- это Италия". Мы знаем, что в этом вопросе он правее римского двора. Тоже и в отношении к вопросу о светской власти папы. Но главное -- то, что по самому духу своей проповеди он гораздо ближе к смыслу евангелия, нежели римский двор и его клевреты. В стремлениях к расширению своей светской власти римское духовенство вошло в тесные обязательства с правительствами и теперь поставлено в такое положение, что должно употреблять все свои силы -- не на пользу народа, а против него, во всех тех случаях, где является столкновение интересов народа с правительственными. А это было и бывает в католических землях очень нередко. В Неаполе, например, народ был угнетаем, подвергался беспрестанно самым жестоким несправедливостям, страдал под тяжестью произвола и подкупности чиновников, жадности землевладельцев и свирепой подозрительности полиции. Дело духовенства было, разумеется, по закону Христову -- защитить угнетенных, сказать слово правды за правого, обличить обидчика; но об этом духовенство и не думало. Напротив, основывая всю свою силу на покровительстве Бурбонов и знатных лиц, оно делалось по необходимости поборником неправосудия, произвола, насилия; оно помогало священными средствами полицейским розыскам, оно извращало народный смысл, толкуя ему только о его презренности, ничтожности и убеждая в законности и правде всяких гадостей, выдумывавшихся каким-нибудь Делькаретто, Маннискалько, Айоссою и другими бессовестными и свирепыми сановниками Обеих Сицилии.47 Таким образом, церковь в своих неаполитанских представителях решительно уклонилась от смысла Христова учения и сделалась не поборницею правды и братской любви, а рабою сильных мира сего, предательницею и обманщицею меньших братии. И это вовсе не было удивительно после того, как римское духовенство уже раз разошлось с народом и нашло себе опору в тех, чьи интересы были прямо противоположны народным. Нельзя было ему начать говорить правду, потому что тогда все власти Обеих Сицилий, да и сам римский двор, восстали бы против него, а народ вовсе не расположен был его поддерживать. Поэтому и тянулась между бурбонским правительством и католическим духовенством та круговая порука, при которой они, подкрепляя друг друга, смело шли к большему и большему отягчению судьбы народа... Но странно одно: что католическое духовенство, весьма хитрое и ловкое, при всем своем теоретическом невежестве, -- не поняло своего положения и не рассчитало своих шансов в последние годы. Теперь большая часть попов и в Неаполе стала либеральна, то есть расположена к конституции, дурно говорит об Австрии и Бурбонах и даже порою произносит трогательные тирады в честь ревнителей свободы и мучеников итальянской идеи. Но, как видно, обращение их не придало им особенного веса в общественном мнении: в Неаполе нередко с насмешливой улыбкою выслушивают этих либеральных проповедников, с небольшим за год призывавших громы небесные на главы вольнодумцев, противящихся законному порядку, установленному бурбонскими начальниками полиции. Может быть, этих улыбок было бы и меньше или и совсем не было, если бы священники и монахи католические -- уж не говорим, прониклись истинным евангельским духом, а хоть бы сделали верный расчет о том, в каком они находятся положении и что их ожидает в скором времени. Им виднее других было расположение умов в Неаполе и в Сицилии: ведь они заведовали воспитанием и исповедью. Они знали и видели, что терпит народ, в какой мере он озлоблен, хотя и молчаливо, внутренне озлоблен. Им была известна частная жизнь, семейные и гражданские отношения всех и каждого; они могли скорее всех других сообразить, насколько тяжел для неаполитанцев существующий порядок и надолго ли еще станет их терпения... Зная же все это, они могли и должны были, во всяком случае, даже в качестве друзей Бурбонов, заговорить другим языком, принять другой образ действий: не подло-льстивые восхваления сильных лиц, а правдивые обличения и угрозы должны были говорить они, даже хоть бы в тех видах, чтобы спасти правительственную партию от окончательно гибельных безумств и открыть ей глаза на настоящее положение дел. Да и народу они должны были бы внушать здравые понятия о его правах, об общественных отношениях, о значении его в государстве -- затем, чтобы разумно и последовательно привести его к практике благоустроенной гражданской жизни, а не разглагольствовать о его презренности и низости, чтобы тем все более раздражать его и заставить прямо броситься из-под полицейской палки в пламя революции...
Так, говорим, должны бы действовать католические проповедники и вообще духовные, даже в качестве друзей бурбонской партии, если бы они только сделали верный расчет о положении дел в королевстве Обеих Сицилии. Очень может быть, впрочем, что многие ив них и делали подобный расчет; умнейшие из клира понимали давно, что бурбонский порядок непрочен, но у них недоставало характера перевести свой расчет в практику. Да притом же и римский двор много мешал: решиться противодействовать нелепому произволу бурбонских сановников значило навлечь на себя негодование не только светской власти, но и своей, духовной, всегда требовавшей от низшего клира полного угождения тем правительствам, которые хорошо ведут себя в отношении к римскому двору. Таким образом, с одной стороны, малодушная боязнь лишиться некоторых привилегий материальных, а с другой -- не менее малодушный страх пред осуждением и даже, пожалуй, отлучением папским, -- удерживали даже умнейших и добросовестнейших, и неаполитанское духовенство продолжало раболепствовать неправой власти и предавать народ произволу его угнетателей.
Немногие, самые смелые, презрели материальные выгоды и обрекли себя на изгнание, преследования, скитальческую жизнь, чтобы возвещать народу слово правды, чтобы громить сильных угнетателей. В числе их особенно выдается Гавацци. Можно ли осуждать его за выходки против Бурбонов и их клевретов? Можно ли утверждать, что он в проповедях своих далее от духа Христова учения, нежели раболепный клир, благословлявший и защищавший столько неправд и жестокостей при Бурбонах? Говорят, слово Христово -- есть слово мира и любви, а не мщенья и проклятия... Но ведь к любви и согласию постоянно призывает Гавацци в своих проповедях; он даже с особенным старанием сдерживает народное негодование против бурбонских приверженцев, он считает необходимым сделать различие между ними и самых худших "палачей" советует призвать к общественному суду, но не оскорблять напрасно... А что он резко выражается против самих Бурбонов, так ведь не надо забывать, что он говорил в первые минуты по их изгнании, когда еще у Франческо было войско, когда он еще каждый день грозил вернуться в Неаполь. В этом случае, следовательно, Гавацци являлся обличителем сильного, а примеры подобных обличений завещали христианству еще израильские пророки. Если он непочтительно говорил о папе и кардиналах, то ведь они этого заслуживали, и в этом случае мягкость с ними была неуместна: сам Христос изгонял бичом из храма иерусалимского продающих и купующих.
Другие нападают на Гавацци более умеренным образом за то, что он позволил себе профанировать священный сан свой и церковную кафедру рассуждениями о вещах, нисколько не относящихся к религии. На это опять можно отвечать сравнением его проповедей с поучениями тех, кто его обвиняет. Трудно вообразить себе что-нибудь мертвее и отвлеченнее обычных поучений католических священников. Они, правда, говорят о предметах возвышенных и святых, например нередко о догматах католической церкви: о таинстве св. троицы, об иммакулатном зачатии св. девы, о святости римской церкви -- против лютеранских и греческих4S ересей, о заступничестве святых за грешников и т. п. Но все это большею частию пропадает даром для слушателей, не имея к ним никакого приложения, не расшевеливая в них никакой доброй мысли, никакого благородного чувства. Чаще же католические проповедники толкуют о предметах нравственности; здесь, казалось бы, и они должны коснуться действительной жизни, заговорить о предметах "светских", для того чтобы подействовать хоть на внимание своих слушателей. Но они держатся другой системы: берут каждый предмет отвлеченно от жизни, говорят так, как говорили бы тысячу лет назад, нисколько не обращая внимания на новые потребности жизни. Рассуждая, например, об одежде или пище, приводят мнения св. Августина или Фомы Кемпийского как последние доводы и затем повторяют рутинные, всем прискучившие и всеми пятьдесят раз слышанные сентенции о скромности, умеренности и т. п. Вообще -- пост, молитва, покаяние пред духовником, смирение, терпение -- вот любимые темы католических проповедников. Иногда берут предметы поза-тейливей; например, захочет проповедник поговорить о целомудрии, и начнет доказывать, как оно равняет человека с ангелами, как приводит прямо к богу, мимо даже чистилища, как перед ним меркнут все добродетели, и -- в результате проповеди чуть ли не проклятие на супружеские отношения, которые только и честятся "бесовским соблазном", "животными поползновениями", "грехом нечистой и мерзкой плоти нашей" и т. п. Спрашивается, можно ли ожидать нравственной пользы для слушателей от подобных поучений, которые сами у себя отнимают всякий практический смысл и если перестают быть скучными и пошлыми, то лишь затем, чтобы оказаться вздорно-эксцентричными?
Одно, чего проповедники не выпускают из виду в жизненных отношениях, это -- свои собственные выгоды. Редкая проповедь не ведет -- прямо или косвенно -- к пожертвованиям в пользу церкви, то есть ее служителей. Тут проповедники не боятся профанировать своей кафедры. Иногда, правда, они не говорят прямо о деньгах, но толкуют, например, о спасительности нескольких месс, отслуженных для такой-то цели, или о необходимости исповеди и индульгенции... А там уже торг совершается за кулисами... Впрочем, в последние годы целые проповеди говорились единственно для возбуждения христиан на пожертвование в сбор "лепты св. Петра". При этом объяснялось, разумеется, великое достоинство пожертвования в ряду добродетелей христианских, говорилось о скорбях святого отца, призывалась кара небесная на главу его врагов и пр. ... Все это, по мнению римских теологов, не профанировало церковной кафедры. А речи Гавацци профанировали!..
Но почему же? Потому ли, что Гавацци говорил несогласно с инструкциями римского двора? Или потому, что беседовал с народом простым языком, не уснащенным латинскими текстами, непонятными для народа? Кажется, и то и другое говорит не в пользу порицателей нашего проповедника...
К счастью, можно надеяться, что взглядам католических мудрецов не долго остается торжествовать над здравыми убеждениями. В Италии, вместе с ее политическим возрождением, развивается также и истинное понятие о духе Христова учения; уже многие понимают, что представителя его вовсе не нужно искать в корпорации римских епископов и аббатов со всеми их подразделениями, и прерывают с ними всякие духовные отношения. С водворением итальянской национальности в Риме падет последний оплот католического обскурантизма, и духовенство, потеряв свои феодальные, несправедливые привилегии и увидев невозможность долее обманывать народ, вероятно уменьшится в числе, но зато возвысится нравственно, вступив на путь полезной гражданской деятельности, для проведения в народ идей здравых и истинно полезных.