-- Помилуйте, полковник, отошлите меня в острог; здесь быть нельзя, вы сами видите.
-- В остроге хуже... а даете ли мне слово выехать из Пскова... нынче же.
-- Непременно выеду.
-- Ну, прощайте, мой милый!.. ничего об нем не писать!-- крикнул полйциймейстер в канцелярию.
Я в тот же день уехал из Пскова.
Как ни неприятны мне воспоминания об этой истории, но и в ней мне видны светлые минуты: с искренним удовольствием вспоминаю участие, которым я пользовался от Николая Федосеевича Федосеева {Унтер-офицера полиции.}, никогда не забуду жены десятского, которая приходила ко мне с предложением поиграть в мельники. Трудно представить себе, как эти добрые люди, видя человека в несчастии, искренно, родственно желали облегчить минуты тяжкого моего плена.
Посылаю им привет, жму руку им и десятскому, который заподозрил меня и засадил в арестантскую не дворянскую -- в ней же быть нельзя -- и который после совестился взглянуть на меня и избегал со мною встречи.
Долгом считаю сказать: 1) что ни Николаю Федосеевичу, никому из десятских, ни их женам -- я не дал ни копейки; да и никому из полицейских чиновников; кроме древней серебряной копейки, которую я отдал сам квартальному надзирателю под сохранение и которая, я уверен, будет мне возвращена.
2) Что никто моих бумаг (у меня других вещей с собой не было) не осматривал: три раза арестовывали без допроса; три раза выпускали, и каждый раз выпускали, говоря, что я человек неподозрительный.
3) Обо мне никаких справок не делали.