Твой брат Н. Добролюбов.
1* "Из института" -- вероятно, Нижегородского дворянского.
2* На него за то, что он но писал ей.
3* Захарьева.
81. М. И. БЛАГООБРАЗОВУ
18 июля 1855. Петербург
18 июля 1855 г., СПб.
Напиши наконец ко мне, дорогой друг мой Михаил Иванович, и покажи, что ты остался все тем же, чем я привык знать тебя. Вот уже третий день сегодня, как я сам не свой и никак не могу отгадать истинного смысла комедии,1 которую рассказали мне приехавшие сюда Щепотьевы. Давно ли ты попал в романические герои? Какой из писателей юной Франции свел тебя с ума и заставил превратиться из умного, расчетливого, положительного человека нашего времени в чувствительного Селадона2 протекшего столетия? Кто перенес тебя в счастливую Аркадию3 и заставил мечтать о счастии в хижине с твоею, не совсем целомудренною, пастушкой? Скажи мне как твоему другу -- каким чудом, какими чарами вовлечен ты в эту грязную, пошлую идиллию. Я решительно не узнаю тебя. Неужели красоты царицы твоего сердца (немножко рябой, довольно пожилой и довольно изношенной, помнится) до того приковали тебя, что ты и ум и совесть потерял? Неужели, наконец, ты уже не имеешь собственной воли, не имеешь решимости смотреть на вещи своими глазами, слушать все собственными ушами, а не предаваться слепо и несмысленно в распоряжение твоей любимицы? Чего можешь ты ожидать от союза, который предположил? Неужели готовится тебе прочное семейное счастие с той, которая недавно еще нанималась расточать свои ласки каждому приходящему? Неужели можешь ты успокоиться в объятиях женщины, давно потерявшей стыд и скромность свою? Можешь ли ты ожидать, что тебе верна будет та, которая уже решилась продать свою невинность чужим и, между прочими, тебе самому? Поверь, что женщина, не сохранившая чести девической, не сохранит и чести супружеской. Да и что за необходимость была тебе жениться? Если она жила с тобою без церемонии два года, то могла прожить и третий и четвертый, по крайней мере до лучшего оборота обстоятельств. Или она уже не хотела более удовлетворять твоих страстных желаний, и стремление носить твое имя пробудило в ней будто бы стыд, давно забытый, и угрызения совести? Так ведь за свой рубль можно найти сотни таких красавиц! Или ты уже до того очарован, до того поклоняешься и боготворишь свою даму, что, кроме нее, весь свет постыл тебе? Так помилуй, друг мой, -- времена Жанлис и Дюкре-Дюмениля4 давно прошли; нынче и в романах таких чудес не бывает. Да притом я никогда не могу поверить, чтобы у тебя был до такой степени дурной вкус. Разве, может быть, ты лишил ее невинности и теперь хочешь женитьбою загладить свой проступок?.. Ведь вот единственное оправдание, возможное для твоего поступка; но едва ли ты решишься даже подумать о таком предлоге: так явно противоречит он настоящему положению дел!
Ты знаешь меня, мой брат: я холоден, недоверчив, горд, но я не зол, не глуп и не педант. Не школьные предубеждения, не жалкий взгляд провинциальных сплетниц руководит моими суждениями. Я не скажу тебе, что бесчестно жениться на солдатке, не стану толковать о выгодной партии, которую ты мог бы сделать впоследствии, не буду утверждать, что всякая б.... есть чудовище человеческого рода. Но я тебе говорю, что она не может верно хранить супружеских обязанностей, которые она давно презрела; говорю, что она не способна составить счастие такого человека, как ты, потому что я очень хорошо знаю тебя; говорю, что если ты в нее влюблен и хочешь сохранить ее любовь, то лучшее средство для этого -- как можно дольше на ней не жениться; говорю и предсказываю, что ты сам горько будешь каяться в своей опрометчивости, если это свершится, а если нет, то скоро увидишь, как ты был нелеп и смешон, жалко смешон, в роли страстного любовника! Да нет, ты им никогда и не был. Все, что могу я здесь понять, -- это хитрые интриги твоей возлюбленной: их обманы и уловки давно уже очень хорошо известны и понятны всякому мало-мальски опытному человеку.
За всем тем я должен сказать тебе и о том важном обстоятельстве, на которое ты, кажется, никогда не обращал внимания. Это -- спокойствие твоей матери. Ты говорил, бывало, что матери не любишь, что желал бы ее смерти; я этому не верил и не верю до сих пор, потому что до подобного зверства человек не может дойти. Но твой поступок заставляет думать, что ты действительно истребил в себе всякое человеческое чувство естественной сыновней любви и предпочел свою сомнительную девку нежно любящей тебя матери. Скажи мне, брат мой, в последний раз -- неужели в самом деле ты до того огрубел и очерствел, до того стал бесчеловечен, до того гадок, до того порабощен скотской чувственности, что несчастие матери уже нисколько тебя не трогает, что ты спокойно можешь перенести название матереубийцы, которым заклеймит тебя за твой поступок проклятие божеское и человеческое? Вспомни, брат мой, все еще любимый, -- вспомни, сколько трудов и забот, сколько горя и тоски, сколько слез и страданий вынесла из-за тебя и для тебя мать твоя, вспомни, чем она жертвовала для твоего счастия и чем ты ей отплатил за ее любовь... Неужели ты ничем, ничем не хочешь для нее пожертвовать? Да ведь это значит быть хуже всякого скота. Положим, ее убеждения ложны, и ты вправе поступить так, как хочешь; да пожалей же мать свою, имей к ней хоть каплю сострадания, дай ей дожить спокойно свой, и без того нерадостный, век; может быть, уже недолго остается ей тяготить тебя своим присутствием.