Что только лишь сказать хочу,

Как вдруг в лице весь вспыхну,

Займется дух, и я молчу,

И головой поникну...

Конечно, может быть, мои признания навели бы на Вас скуку, но зато сколько был бы счастлив я, счастлив в эти минуты тем эгоистическим счастьем, которое занимается только собою и не обращает внимания на других, даже виновников этого счастья. Но зато хоть теперь позвольте мне рассказать Вам отрывок из моей душевной жизни, именно о знакомстве с Вами. Простите мне, я знаю, что для Вас нисколько не интересно знать, что думал и говорил о Вас один мальчик из Ваших бывших учеников, который не имеет теперь к Вам никакого отношения; но говорю Вам, что я пишу, собственно, для своего удовольствия, чтобы удовлетворить неодолимому желанию сердца, а не для того, чтобы сколько-нибудь занять Вас. Еще раз простите меня, пожалуй -- не читайте дальше, но я не могу не писать, не могу допустить мысли, что мы теперь совершенно чужды друг другу и что все сношения наши прерваны. Мне стыдно, мне жалко своего ничтожества перед Вами, я вполне чувствую, что беспокою Вас, надоедаю Вам своим вздором; но при всем том что-то чудное, для меня самого неразгаданное заставляет меня докучать Вам, Иван Максимович! Будьте снисходительны ко мне, как прежде, и простите юношеское увлечение, которое тем сильнее, чем дольше было от всех скрываемо!

Итак -- как теперь, помню я первую весть и первый отзыв о Вас, когда Вы только еще приехали в Нижегородскую семинарию. В двенадцать часов, шедши из класса, услышал я от одного из Ваших тогдашних учеников, что у них в классе был новый профессор -- Сладкопевцев. При этом, не знаю почему, я тотчас спросил: "Да как же его зовут?" -- "Иван Максимович", -- отвечали мне. "Ну что же, каков?" -- "Молодец во всех отношениях: и умен и благороден". -- "Из Петербургской академии?" -- "Из Петербургской". -- "Надобно будет посмотреть. Каков он собой-то?" -- "Черен только очень, а то хорош". -- "Как-нибудь надо увидать..." Мы разошлись. И этим разговор кончился. И после этого, по-видимому, пустого разговора я уже не мог успокоиться. Смутно я постигал что-то прекрасное в этом соединении понятий: брюнет, из Петербургской академии, молодой, благородный и умный... Не говоря уже об уме и благородстве, надо заметить, что я особенно люблю брюнетов, чрезвычайно уважаю Петербургскую академию и молодых профессоров предпочитаю старым. Я с нетерпением ждал минуты, когда увижу Вас, и во все это время я чувствовал что-то особенное... Чего ищешь, то обыкновенно скоро находишь: на следующий же день я с полчаса прогуливался по нижнему коридору и дождался-таки Вас. Правду сказать, при моей близорукости я не мог хорошо рассмотреть Вашей физиономии, но и один беглый взгляд на Вас достаточен был, чтобы произвести во мне самое выгодное впечатление. Я люблю эти гордые, энергические физиономии, в которых выражается столько отваги, ума и мужества. Признаюсь, я несколько ошибся тогда, признавши Вас существом гордым и недоступным; но это было тогда полезно мне тем, что я стал с того времени считать Вас чем-то высшим, неприступным, пред чем я должен только благоговеть и смиренно посматривать вслед, жалея, что не могу взглянуть прямо в глаза. И тем приятнее было мне после разувериться, и тем совершеннее было мое счастие... Вскоре после того разнеслась весть о Вашем поступке с учениками В. и С.2 Много было тогда шума, много толков по всей семинарии... Боже мой! Сколько пересудов, сколько брани, сколько ожесточенных угроз сыпалось на Вашу голову! Я не мог терпеть этого: горой встал я за Вас, ссорился (со всеми),3 кто только мог со мной ссориться, спорил, бросал на Ваш поступок взгляды философские, рассматривал его на основании закона христианского и решительно не мог найти в нем ничего предосудительного. И один только голос отозвался вначале на мои клики, голос Ив. Знам.,4 известного Вам ученика Вашего... Все прочие назвали нас подлецами, а один, считавший себя моим другом, говорил даже мне: "Что ты, дескать, больно по новом-то ревнуешь? Против него теперь просто все озлоблены; смотри не попадись!" -- "Пожалуйста, не беспокойся, -- говорил я ему, -- вот посмотри -- пройдет какой-нибудь месяц, и все станут говорить то же, что я, что лучше Ивана Максимыча не бывало профессора в нашей семинарии". И действительно -- скоро все заговорили иначе: Вы умели привлечь к себе этих озлобленных учеников, от которых Ваша жизнь могла быть в опасности, как уверял Л. Ив!..5 Такова сила душевного превосходства над самыми грубыми людьми, каковы наши бурсаки!..

6 янв. 1853 г.

С тех пор три дня особенно заметил я в своей памяти до действительного знакомства с Вами: 29 ноября 1851 и 23 января и 7 февраля 1852. В первый из этих дней Вы приходили к нам, на немецкий класс, вместо П. Асафта,6 и спрашивали меня. Сколько мечтаний пробудилось тогда во мне! Сколько надежд приятно ласкали меня еще в то время, когда я шел в класс! Теперь припоминаю я подобное нетерпеливое ожидание в то время, когда, за год с лишним пред тем, ждали в Нижний вел. кн. Николая Николаевича с Михаилом Николаевичем.7 Но то ожидание было ничто в сравнении с нетерпением, с которым я ждал вашего прихода в класс! -- Наконец Вы явились <...>8 меня, заставили переводить <...> Переводили о крестовых походах, спросили, кстати, в котором веке жил Григорий VII?9 Я не знал тогда этого и сказал, что в XIII. Вы заметили мне, что нет, и я сконфузился и покраснел, как сказавший ужасную глупость и заслуживший от Вас невыгодное мнение. Долго горел я от стыда, что показал пред Вами свое незнание, и только тогда немного успокоился, когда справившись, увидел, что Григорий жил в конце XI и в начале XII века. "Ну, еще это ничего, -- подумал я, -- И. М. подумает, что я как-нибудь не нарочно смешал; одно столетие ничего не значит". Таким образом, хоть ложными аргументами я па этот раз успокоился.

В другой раз приходили Вы к нам па латинский класс 23 января 1852 года. В этот раз Вы также спрашивали меня переводить и заметили, что не нужно очень скоро читать и что не в этом состоит достоинство хорошего чтения. Это было для меня очень чувствительно, потому что действительно до этого времени я полагал, по крайней мере частию, и в этом достоинство хорошего чтения. По-латыни я знал хорошо и перевел тогда недурно, но все-таки не отличился. А отличиться чем-нибудь в Ваших глазах было необходимой потребностью души моей.

Но отличиться было нечем. Тщетно искал я случая и возможности, тщетно придумал разные глупые средства. Здравый смысл мой всегда меня удерживал при одних предположениях. Зато случай как-то представился сам: я встретился с Вами в четверг на масленице, 7 февраля 1852 года, в коридоре. Не знаю, слышали ль Вы что-нибудь обо мне, знали ль моего папеньку или просто так заговорили со мной, но -- Вы заговорили, и я вдруг исполнился какого-то восторга и, кажется, чрезвычайно поглупел и растаял. Я снял фуражку и стоял перед Вами в почтительном отдалении, едва отвечая на Ваш вопрос о том, где собрались ученики семинарии.10 Вы заметили мне, чтоб я надел фуражку, но мне казалось это нестерпимой дерзостью, и я продолжал стоять без фуражки, ничего не отвечая, так, что Вы наконец усомнились, есть ли со мною фуражка, и спросили меня об этом. Наконец я решился послушаться Вас в этом случае -- и это, вероятно, один из тех весьма редких случаев, когда бы я не послушался Вас с первого слова. И Вы начали говорить со мной так хорошо, но главное -- так ласково и откровенно, что я решительно бил вне себя от радости, и удовольствие слушать Вас смешалось во мне с гордостью и самодовольствием, оттого что я был и говорил с Вами. Это были счастливые минуты для меня.