Еще раз извините, что я осмелился беспокоить Вас своим письмом; но -- закон необходимости извиняет все.
Ваш покорный слуга Н. Добролюбов.
1* Это относится к письмам Михаила Алексеевича от 27 марта, 12 мая 1854 года и в особенности к его письму от 22 сент. 1854, которое заставило Николая Александровича прекратить переписку с ним, по мотиву, объясняемому в письме к Михаилу Ивановичу от 20 апр. 1855.
90. Ф. В. БЛАГООБРАЗОВОЙ и А. А. ДОБРОЛЮБОВОЙ
8 -- 9 января 1856. Петербург
8 янв. 1856 г., СПб.
Я еще не поздравлял Вас ни с рождеством, ни с Новым годом, милая тетенька. Извините, что так запоздал, но лучше поздно, чем никогда, и я поздравляю Вас теперь, желая Вам, чтобы наступивший год был лучше, веселее, счастливее, нежели был для нас всех прошедший и особенно предпрошедший. Да, нам всем именно нужно желать в полном смысле "нового счастья". Может быть, оно и наступит. Не все же терпеть, не все же страдать; получим и мы что-нибудь в вознаграждение за беды, которые претерпели.
Отчего Вы ко мне не пишете? Отчего не пишет Ниночка? Неужели Вы сердитесь на меня за то, что я долго не отвечаю на Ваши письма? Право, кажется, уж Вам грех бы не доверять мне и сердиться на меня после того, как мы объяснились с Вами -- открыто, чистосердечно и толково. Мне не трудно писать, оттого-то я и пишу Вам большею частию довольно длинные письма. Но дело в том, что, принявшись за письмо, я теряю весь этот день: как-то уж ни за что другое и приняться не хочется, все думаешь о Нижнем, о Вас, о сестрах, о братьях... Воспоминания же эти не слишком сладки; так поневоле стараешься избегать их. Впрочем, если Вы хотите знать обо мне, то Вы всегда можете иметь известие, потому что я аккуратно в две недели пишу одно письмо в Нижний, то к Вам, то к Василью Ивановичу, то к тетеньке Варваре Васильевне, то к Павлу Ивановичу Лебедеву, то к Трубецким, то к Прутченко, то к другим еще. Мне как-то не хочется повторять одно и то же в десяти письмах... Впрочем, как хотите; разумеется, я много виноват перед Вами, не писавши к Вам целых три месяца. Простите же меня, как виноватого, и не сердитесь на меня больше. Бывало, тетенька, ведь Вы меня много, очень много любили. И теперь, поверите ли, лучшая мечта моя -- это приехать домой, увидаться с Вами, пожить у Вас, поплакать вместе над родными могилками...
Вы знаете о начале моих хлопот,1 знаете и о том, что архиерей не отвечал на письмо кн. Вяземского, который просил его весьма убедительно. Теперь я упросил, чтобы начальство наше прямо обратилось в синод, -- и на днях это, может быть, будет сделано. Потом князь Вяземский попросит лично обер-прокурора, и, вероятно, дело будет устроено. Еще -- И. С. Сперанский пишет к нашему инспектору, что он имеет в виду устроить скоро одну из сестер моих;2 напишите мне, не говорил ли он чего-нибудь Вам или Василию Ивановичу и что у него за намерения? Мне необходимо знать это, и надеюсь, что без меня ничего не станут делать.
Но главное -- как Вы живете с нашими маленькими? Здоровы ли они, здоровы ли Вы сами? Ведь от Вашего спокойствия и здоровья зависит теперь все их счастье. Ради бога, ради доброго дела, ради памяти покойной сестры Вашей, которая Вас так любила, берегите себя, милая тетенька, не принимайте слишком к сердцу мелких огорчений, которые Вам причиняют, конечно, малютки, не сокрушайтесь о тесных наших обстоятельствах. Что делать? Есть люди еще беднее, еще несчастнее, да ведь живут же... А нам все еще есть надежда к поправлению обстоятельств.