Спешу поздравить Вас, Михаил Иванович, с радостью,1 о которой узнал я несколько дней тому назад из письма Вашей маменьки. Я порадовался от всей души, видя, что наконец Ваше положение прочно, счастливо и благородно устраивается судьбою. Лучшего невозможно было желать, и нам всем остается только радоваться за Вас. Теперь, надеюсь, Вы уже позабыли о тех письмах, которые так странно поразили Вас нынешним летом, или если помните, то смотрите на них совсем иначе, нежели тогда. Следовательно, поводов к разрыву, ссоре или холодности между нами уже не существует, и Вы поэтому не сочтете странным или неприличным, что я обратился к Вам, как к брату, с моим искренним, дружеским поздравлением. Надеюсь, что Вы не оттолкнете протянутую к Вам руку примирения и любви и примете миролюбиво мое душевное, горячее желание Вам всякого добра и счастия, надолго, надолго или, лучше сказать, навсегда. В надежде видеться с Вами месяца через три, а может быть, поговорить с Вами письменно и раньше (если Вам будет угодно), -- остаюсь готовый быть Вашим братом и другом

Николай Добролюбов.

99. Е. А. ДОБРОЛЮБОВОЙ

8 апреля 1856. Петербург

8 апр. 1856 г., СПб.

Христос воскресе! моя милая Катенька. Верно, когда получится в Симбирске это письмо, ты уже будешь праздновать пасху в добром семействе Рудольфа Павловича. Поздравляю тебя с этим праздником, который мы, бывало, так весело проводили в родном кругу, и желаю, чтобы ты вспомнила об этом, как и я, для того чтобы лучше оценить настоящее свое положение. Теперь, конечна, не то, что было прежде: уж нет у нас любящих родителей, нет своего теплого гнездышка, мы христосуемся издали и, посылая свое поздравление, еще не знаем наверное, дойдет ли оно... Но нужно помнить и то, мой милый друг Катенька, что наше положение еще не самое худшее на свете. Есть бедняки, которые терпят несравненно больше нас, которые, может быть, завидуют и нашей доле... Ты теперь все-таки не без приюта, все-таки не страдаешь от голода и холода, все-таки ты не одна брошена на произвол судьбы, а пользуешься вниманием и заботливою любовью превосходного, доброго семейства, в котором, как ты сама пишешь, любят тебя как родную. Кроме того, ты можешь утешаться еще и тем, что там, далеко, за сотни и тысячи верст, есть еще люди, любящие тебя нежно и горячо, люди близкие тебе, твои родные... Утешься же, милая сестра моя, в невозвратном прошедшем и постарайся оценить настоящее. Это главное во всей нашей жизни, дорогой друг мой. Вспомни, когда мы были еще малы, -- умели ли мы пользоваться тем счастьем, которым были окружены? Не ссорились ли мы с сестрами, не огорчали ли маменьку, не оказывали ли равнодушия к папеньке? Теперь жаль нам, что мы не понимали своего счастья, что мы сами расстроивали и портили его... Так точно через несколько лет будет нам жаль, может быть, и нынешнего нашего положения, если мы не сумеем им воспользоваться. Плакать и вздыхать теперь уже напрасно, будить в своем сердце нарочно воспоминания былого счастия -- не для чего, потому что -- что прошло, то уже не воротится. Лучше же будем думать, моя добрая, хорошенькая Катенька, о том, чтобы не испортить нам старинным горем настоящей радости; будем пользоваться настоящим и заботиться о будущем. Веселись же и празднуй беззаботно и светло эту светлую неделю, а там будет у тебя забота о твоем ученье.

Я к тебе очень, очень долго не писал, голубушка Катенька; но -- я знаю, ты на меня не будешь сердиться и, верно, тотчас поверишь, когда я скажу тебе, что все-таки я тебя помнил, любил, заботился о тебе и в это время, как во всякое другое... Ты всегда любила меня особенно и, наверное, не разлюбила еще; поэтому-то я так и уверен в тебе...

Напиши мне, моя милая сестрица, поправляешься ли ты наконец в своем здоровье и не нужно ли попросить преосвященного, чтобы он отправил тебя нынешней весной для леченья на Сергиевские серные воды? Он такой добрый, что, наверное, не откажет -- особенно если Рудольф Павлович попросит его и я напомню ему его прошлогоднее обещание.

Передай, пожалуйста, мое глубочайшее почтение и благодарность Рудольфу Павловичу и Амалии Богдановне и скажи, что единственно опасение надоесть им своими письмами (потому что я писал уже к ним несколько раз)1 удерживает меня и на этот раз от приятной обязанности писать к ним.

Я здесь живу очень хорошо, моя душечка Катенька. Совершенно здоров, занимаюсь как следует, даю много уроков и получаю деньги. Немножко и тебе посылаю, чтобы вернее дошло письмо. Верно, деньги эти не будут для тебя лишними. Прощай, моя добрая, умная сестрица. Желаю веселиться на светлой неделе...