Контессе своей можешь сказать, что если она не приедет с своими плаксивыми рожами сюда, то увидит -- шиш...17* Многих из кончивших курс действительно послали за границу -- Европейской России. Например, Гетлинг,7 с спокойной уверенностью отправившийся в Ревель и разгласивший там, что он получил серебряную медаль и едет слушать Якова Гримма,8 -- он назначен учителем в Иркутск. Подобная участь постигла и других. Вреден 9 в домашние учители.18* Только барон Розин,10 определенный, кажется, в Пензу, или Сызрань, или Сарепту, что-то в этом роде, -- просит себе отпуск за границу на два года. Но это опять-таки только на том основании, что у всякого барона своя фантазия.
В СПб. не получил места никто, даже историческая кобыла.11 Классический Александр Иваныч оставлен без места при институте, впредь до востребования, и окончательно теперь смотрит на человечество носом, а не глазами, безмерно возгордившись тем, что читает корректуру собственного сочинения,12 печатаемого в "Опытах трудов", и т. д.19*
Наши студенты13 (которых Андрюшка в "Акте" перевел из третьего прямо в VI курс, вместо IV:14 вот сближение-то... пятый, шестой) занимаются ералашью, что приучает их к лености, апатии и тому подобным гнусным порокам. Принес я им от Срезневского "Кто виноват?",15 -- и вот недели две не могут прочитать его. Принес "Запутанное дело",20* и они не только не прочли, но еще потеряли его. Писать никто ни к кому не хочет. От Паржницкого и Михайловского16 имеем письма, в которых пишут, что им теперь гораздо лучше. Михайловский пишет, что главный доктор уволил его от должности фельдшера и сказал, что пора ему обратиться к прежним занятиям.17 Сциборский, по своей невинности достойный лучшего века, потерял десять рублей, назначавшихся для посылки Михайловскому.21* Их нашел какой-то солдат и принес Сциборскому, который и дал ему за это три рубля, доставивши нам таким образом несколько отрадных мгновений при благородной мысли о честности неиспорченной русской натуры. У того же Сциборского завязалось знакомство с Кошкиным,18 из которого, впрочем, он, по своим дивным качествам, не может извлечь ни малейшей пользы. У того же Сциборского есть уроки по славянской филологии (!) на Черной речке, куда он ездит два раза в неделю, по 1 руб. 25 коп. за раз. У того же Сциборского наконец явилась неведомая доселе способность получать шлемы в ералаши и капоты в пикете.19 Способность эту он передает каждому, кто садится играть его партнером, Миша22* ездит к Малоземовым,23* Львов тоже получил уроки. Щеглов живет в Павловске. Буренин переводит географию для Зуева.20 Янковский и Янцевич21 прохаживаются. Янковский занимается еще удивлением тому, что есть ученые, занимающиеся славянскими наречиями и не обращающие исключительного внимания на Польшу. Дивится, дивится целые каникулы и все надивиться не может. О деле Александровича22 министр написал: "оставить без производства". Он теперь опять хлопочет у Вяземского. Сидорова23 призывал инспектор университета и объявил, что начальство намерено исключить его за то, что осмелился беспокоить особу государя. Сидоров опять хочет осмелиться беспокоить эту особу.24 Здесь кстати сказать, что недавно двоих чиновников из государственного контроля потребовали в III отделение собственной...24* за какие-то стихи; начальство тотчас их выгнало из службы. Прошло недели две: к ним25* справка -- о службе и поведении этих чиновников. Начальник самодовольно отвечает, что их уже и нет у него на службе. Но вместо похвалы, которой он, конечно, ждал, ему сделали выговор, а еще недели через две прислан высочайший приказ: считать их неуволенными!
Теперь поговорю и о себе. Живу я в 9-й линии, напротив церкви Благовещенья, за Средним проспектом, в доме Добролюбова,20* в квартире Срезневского. Это значит, что в первых числах июля Срезневский приехал из Новгорода, перебрался на новую квартиру и опять уехал. Мне предоставлено было, между прочим, разобрать и расставить его книги. Пока шла славянская филология, я удивлялся богатству библиотеки его; книг чешских, сербских, болгарских у него более, нежели я предполагал всего существующего в этих литературах. Но когда дело дошло до русской литературы, удивление мое уступило место ужасу: вообрази -- нет не только Лермонтова, Кольцова (это еще было бы понятно), -- нет даже Карамзина (кроме, конечно, истории), Державина, Ломоносова (опять кроме грамматики). Пушкин и Гоголь есть только в новых изданиях, следовательно, до прошедшего года и их не было!.. "Мертвых душ" так и нет, и по одной расписке, брошенной между книгами, видно, что он27* брал их читать из академической библиотеки... Русские журналы, впрочем, есть все, и, вероятно, их присылают ему даром. Менаду прочим, интересно то, что они (не подумай, пожалуйста, что они относится к русским журналам) занимаются списыванием разных невинных стихотворений, которыми снабжает их известный тебе ученый -- Гильфердинг (который пишет о своих статьях к Срезневскому: "Пришлите мне 150 экземпляров отдельных оттисков, их полезно будет послать побольше в Польшу и за границу"). Тут есть и "Демон",25 и "На смерть Пушкина",26 и "Конь верховой" Крылова,27 и "Новгород" Губера,28 и "Русскому царю",29 и "Насильный брак",30 и ненапечатанные стихи из "Саши":31 все это видел я, переписанное женою Срезневского. Тут же, разумеется, и ответ Филарета на стихотворение Пушкина "Жизнь",32 и подобные прелести. Сам Срезневский оказывается человеком весьма добродушным и благородным. Я даже думаю, что он был бы способен к некоторому образованию, если бы не имел такой сильной учености в своем специальном занятии и если бы в сотнях своих статеек не находил точки опоры для своего невежества в вопросах человеческой науки. Факты его благородства и ума (факты неопровержимые) представлю впоследствии; теперь скажу только, что я убедился в этом всего более чрез сравнение его с Благовещенским. Этот человек, будучи в десять раз глупее Срезневского, в десять раз больше о себе думает и, следовательно, к образованию способен уже во сто раз менее. Тут же28* встретился я еще с глупою размазнею (но либералом) -- Тюриным33 и с пошлым дураком во всей форме -- Савваитовым. Из порядочных людей виделся раза два с Островским,34 который оказывается действительно порядочным человеком, и с Ламанским,20* с которым потом встретился и у Николая Гавриловича.35
С Николаем Гавриловичем я сближаюсь все более и все более научаюсь ценить его. Я готов бы был исписать несколько листов похвалами ему, если бы не знал, что ты столько же, как и я (более -- нельзя), уважаешь его достоинства, зная их, конечно, еще лучше моего. Я нарочно начинаю говорить о нем в конце письма, потому что знал, что если бы я с него начал, то уже в письме ничему, кроме его, не нашлось бы места. Знаешь ли, этот один человек может помирить с человечеством людей, самых ожесточенных житейскими мерзостями. Столько благородной любви к человеку, столько возвышенности в стремлениях, и высказанной просто, без фразерства, столько ума, строго-последовательного, проникнутого любовью к истине, -- я не только не находил, но никогда и не предполагал найти.36 Я до сих пор не могу привыкнуть различать время, когда сижу у него. Два раза должен был ночевать у него: до того досиделся. Один раз, зашедши к нему в одиннадцать часов утра, просидел до обеда, обедал и потом опять сидел до семи часов и ушел только потому, что он сказал, что к нему придут сейчас Пекарский и Шишкины (с которыми можно толковать разве о скандальных анекдотах).30* С Н. Г. мы толкуем не только о литературе, но и о философии, и я вспоминаю при этом, как Станкевич и Герцен учили Белинского, Белинский -- Некрасова, Грановский -- Забелина37 и т. п. Для меня, конечно, сравнение было бы слишком лестно, если бы я хотел тут себя сравнивать с кем-нибудь; но в моем смысле -- вся честь сравнения относится к Ник. Гавр. Я бы тебе передал, конечно, все, что мы говорили, но ты сам знаешь, что в письме это не так удобно. Я наконец доставил ему ту книгу, какой мы долго ждали, и он сказал мне потом, что, прочитав эту книгу и еще второй No журнала, издаваемого тем же, он приходит к мысли, что действительно автор человек весьма замечательный -- независимо от того, что мы его любим за идеи его.31* Этот отзыв меня, конечно, чрезвычайно порадовал, потому что оба эти человека -- для меня авторитеты. У Ник. Гавр., между прочим, познакомился я с Северцовым (то есть не то чтобы познакомился, а виделся и говорил); человек тоже очень умный, хотя еще остались в нем некоторые предрассудки. То же самое нужно сказать и о другом брате.32* Говорили мы и о Щеглове. Я, разумеется, хвалил его и предлагал33* его перевод из Сент-Илера38 о Суэзском перешейке. Ник. Гавр, сказал, что нужно посмотреть, какова статья. Между тем, как узнал я, Щеглов приискал какой-то новый способ сбыта для своей статьи, в какой-то политико-экономический сборник.39 Я больше и не номинал о статье. Щеглов, между прочим, писал ко мне: "через Турчанинова, через тебя или через себя я познакомлюсь с Чернышевским".40 Душевно желаю, чтобы сбылось последнее.
"Собеседник"34* напечатан в этой книжке;35* но деньги получатся не ранее 20-го числа, следовательно, моя поездка домой не состоялась. Цензура пропустила все, но редакция выкинула несколько строк из предисловия, по уважению к библиографам, и еще уничтожила насмешку над Соловьевым, так как она хочет скоро поместить какую-то статью Соловьева,41 и потому он сделался на несколько месяцев неприкосновенным. В этом No "Современника" печатаются превосходные стихотворения Некрасова.42 Николай Гаврилович поместил критику "Описания Киевской губернии" Фундуклея.43 Заметь также, когда будешь иметь книжку "Современника", и разбор стихотворений Огарева.44
Н. Добролюбов.
Кланяйся А. Н. Пыпину36* и Ростиславу Сократовичу.37* Кланяйся и Михалеве кому.38* Заходил однажды к Дурасову,45 но не застал его дома. Кельсиев48 пустился в естествознание. Аверкиев47 написал повесть -- mauvais genre, которой я не читал, но с которой он носится, как курица с яйцом. Сорокин48 уехал на уроки в Новгород, -- 25 руб. за лето... Бордюгов49 в Петербурге, но мы его не видим, ибо он живет на Лахте, где, по словам истории Кайданова,50 "Петр сильно простудился" и вследствие того умер. Где это Лахта, об этом я не имею ни малейшего представления.
Твои занятия и успехи с братом меня очень радуют, и я тебя с ними поздравляю. Только -- на что же ты и твои родные решаетесь теперь? Напиши об этом, а если лень, то заставь писать братьев, для знакомства с которыми я и рекомендуюсь (честь имею...). Но, во всяком случае, еще письмо от тебя к нам должно быть. Прощай. Целую тебя -- написал бы, если бы не боялся напомнить карамзинскую сентиментальность.
Георгий Амартол просто дурак, которого издавать не стоит, а переписчики его -- болваны, которых совсем нет надобности сличать. Я жалею, что взялся тратить время на такое бесплодное занятие.51 Работа подвигается медленно, особенно потому, что с начала июля я имею девять уроков в неделю.