Теперь, покончивши все дельное, можно бы приняться и за фразы; но, к сожалению, для них так мало осталось места, что и расписаться негде, Поэтому, вместо всяких фраз, я просто пожелаю Вам веселья и здоровья, попрошу передать мое почтение Екатерине Федоровне и память мою -- детям и еще раз от сердца поблагодарю Вас за добрый, радушный привет, которого никогда не забуду.

Н. Добролюбов.

103. Н. П. ТУРЧАНИНОВУ

1 августа 1856. Петербург

1 авг.

Мы1* так долго ждали письма от тебя, мой милый Николай Петрович, что оно пришло наконец совершенно неожиданно.1 Можешь представить, как обрадовался ему я, и не один я: все наши друзья, существования которых ты не подозревал в институте,2* тоже участвовали в этой радости. Миша,3* Львов, Буренин, Сциборский2 -- все это было и есть в Главном педагогическом, и все это слушало с видимым восхищением чтение твоего письма. Старшие и младшие учителя4* смотрели на нашу радость при этом случае с каким-то робким изумлением, не понимая, как наши серьезные или зло-насмешливые физиономии могли вдруг принять выражение такого добродушного, детского веселья и сердечного участия. Это изумление превратилось, конечно, в некоторого рода ужас, когда мы стали потом толковать о La Comtesse,5* причем я рассказал о том, что он приходит в благоговейный восторг и проливает обильные источники слез, говоря о величии и славе России под благословенным правлением дома Романовых (сведение это сообщено мне Николаем Гавриловичем).3 Но -- черт с ними -- с контессами и старшими учителями; у меня есть новости гораздо интереснее их. Только не ленись читать. Все они относятся к Главному педагогическому.

В "Современнике" пропущена уже статейка о нашем последнем акте, наполненная самыми злокачественными выписками из него. Написана она в таком духе, как, например, статья о стихотворениях Ростопчиной,6* и, разумеется, Бекетов7* ее не понял. Но Некрасов, боясь все-таки, что Давыдов будет жаловаться, спросил разрешения у Щербатова;8* тот сказал очень просто: "Да помилуйте, в чем же вы затрудняетесь? Печатайте смело. Ведь это9* уже известный негодяй..." Кому из своих приятелей обязан Ванька10* этой рецензией, тебе, конечно, не нужно говорить.

Между тем случилось и другое событие. Кто-то из бывшего пятого курса11* настрочил письмо к министру об институтской администрации. Письмо это послано было в министерство;4 там его распечатал дежурный чиновник, потом оно перешло -- по инстанциям -- к столоначальнику, начальнику отделения, директору департамента и пр. Наконец дошло оно до Авраама Сергеича,12* который, конечно, не знал, что ему сделать в этом случае, и решился посоветоваться об этом с Давыдовым, вследствие чего и переслал ему письмо. Ванька созвал инспектора, Андрюшку 13* и эконома, и тут началось чтение, при котором повторилась, говорят, сцена, завершающая "Ревизора", так как в письме всем досталось. Ваньке, впрочем, судя по рассказам читавших письмо, должно быть -- всех меньше; инспектор назван пешкой, Андрюшка -- хвостом директорским, эконом -- подлецом, каких свет не производил. Разумеется, Ваньке не трудно было оправдаться против письма, написанного в подобном духе, и в заключение этого дела Авр. Серг., говорят, расцеловал его. Но по городу начали носиться смутные слухи о ревизии в Главном педагогическом. Эконом зазывал пятый курс к себе и поил вином Чистякова, Сведенцова, Феоктистова и др. (названных я сам видел пьющими с экономом возле его квартиры, под арками).

Между тем случилось другое обстоятельство, которое я хотел бы тебе передать достойным образом, но чувствую, что перо мое слишком слабо для этого. Попытаюсь на простой летописный рассказ. В конце июня послано было кем-то14* письмо к Краевскому,6 в котором просили его напечатать в "С.-Петербургских ведомостях" объявление, что директор Главного педагогического института, член Ком.15* и пр. и пр. Иван Давыдов в ночь с 24 на 25 июня высечен студентами за то-то и за то-то. Краевский, как истинный либерал, продержал у себя это письмо недели три, рассказавши кое-кому его содержание, но потом, в качестве верноподданного, отправился с письмом к министру. Оказалось, что министр тоже получил безымянное уведомление об этом и молчал только, думая, что, кроме его, никто ничего не знает. Теперь, видя, что ничего не скрыто от света, он послал за Давыдовым, и -- тут произошла картина, которую, конечно, легче вообразить, нежели описать, тем более что единственными ее свидетелями были вышепоименованные два действующие лица. Чем все это дело кончилось между ними, осталось неразгаданною тайной. Но на другой день Ванька призвал старших и младших учителей, и -- опять произошла сцена, которую я и мог бы описать, да не хочу, потому что слишком отвратительно, В тот же день учителя писали любовное письмо к Давыдову, писание возложено было на Чистякова, который, совершенно простодушно, начал его (говорят) так: "Сегодня поутру ваше превосходительство изволили призвать нас и объявить, что его высокопревосходительству г. министру сделалось известным, что вас высекли студенты института. Считаем долгом объяснить, что мы не только отказываемся от участия в этом деле, но и признаем его низким и презренным..." и т. д. Но кто-то из них догадался, что это будет вроде новой экзекуции над Ванькой, и потому Сведенцов написал другое письмо, в котором уверял Ваньку, что его не только не секли, но и не могли сечь, потому что все студенты чрезвычайно к нему привержены. Ванька с письмом отправился к министру, чтобы посрамить клевету.

В городе сильно поговаривают, что к нам директором назначат Фишера 1б* (причем Благовещенский намерен, по его словам, подать в отставку!). В институте ждут ревизии Вяземского 6 и вследствие того с начала июля наняли купальню и дают очень порядочный (сравнительно) стол. И то -- выгода (конечно, не для директора и эконома).