28 июля 1856 г.
Прежде всего, многоуважаемый Измаил Иванович, позвольте мне поблагодарить Вас за дорогой мне привет.1 Я не избалован радушием людским и со времени смерти отца моего не припомню еще ни от кого такой сердечной, благосклонной ласки, какую, не знаю за что, оказываете мне Вы. Мне становится совестно и больно, когда я подумаю, что ничем не могу отблагодарить Вас за это расположение, еще столь мало мною заслуженное. И -- бог знает, что еще случится впоследствии!.. В состоянии ли я буду оправдать Ваши надежды, в силах ли буду идти по той дороге, по которой бы хотел?.. Иногда мне становится страшно той громады знаний, которая мною еще не тронута, и грустно за то время, которое прожил я почти без всякого толку, учась тому, чему потом нужно стало разучиваться... В последнее время особенно чувствовал я эту грусть, расставляя книги Вашей библиотеки. Сотой доли книг по филологии и истории мною даже не просмотрено, не только не прочитано. Целые отделы знаний историко-филологических остаются мне совершенно неизвестны. А между тем русские журналы все почти были в свое время проглочены мною! И кто же виноват в этом? Я не читал ничего лучше, потому что не знал о существовании лучшего или не мог достать его. Живо припоминаю я теперь, как в Нижегородской семинарии задумал я собирать областные слова Нижегородской губернии и метался из стороны в сторону, добиваясь словаря областного и академического,2 -- но успел достать только словарь Соколова,3 так что уже в институте пришлось мне, после справок, выбрать слов 500 из собранных 2000. Так было и во всем. Я вечно читал, жадно читал, но никогда не учился, потому что учение представлялось мне в лице грамматики Греча, географии Арсеньева, истории Кайданова4 и записок моих семинарских наставников, которые -- бог им судья -- были очень добрые люди, но тем не менее уверяли меня, что после Державина у нас лучшие лирические поэты -- Глинка и Соколовский5 и что самый лучший латинский язык находится в творениях Лактанция и Августина.6 Но -- полно надоедать Вам этой элегией... Перейду лучше к эпосу и расскажу Вам про наши подвиги. Книги Ваши все почти уставлены. Шкафы расставлены по Вашему плану. В двух больших (что в большом кабинете) уставил я -- в одном все грамматики и словари славянские, в другом -- словари иностранные, библии и древние памятники славянские, исключая летописей, которые отнесены к истории. Наверху, над шкафами, полки устроить было уже нельзя, и потому я просто положил на них славянские журналы, которые оставались без переплета. В маленьком кабинете устроены полки над шкафом, и на них тоже уложены все журналы русские; положил я их повыше потому, что, думаю, они почти никогда Вам не понадобятся для справок. Для чтения же их легко будет выбирать, потому что я подобрал их все по порядку годов и даже нумеров. Затем в трех шкафах, помещенных у правой стены, расположены издания академии, ученых обществ -- Археологического, Географического, Московского, Духовной академии -- журналы; внизу -- отчеты о Демидовских премиях,7 Публичной библиотеки, института, университетов. Здесь же, в крайнем шкафе, -- история славянских литератур, исследования о частных явлениях русской и других славянских литератур, библиография. Так как еще место оставалось, то здесь же, внизу, поместил я отдельные оттиски разных журнальных статеек, присылавшихся Вам, и диссертации, не относящиеся прямо к филологии и истории. В шкафе, который в простенке у окна, помещена русская история, к которой отнесены и исследования историко-юридического содержания. Но памятники поставлены в шкафах, что у левой стены (два вместе). Там находятся летописи, издания археографической комиссии,8 разные хроники и сказания -- народная словесность, а внизу -- география славянских земель, путешествия, сборники статистического и исторического содержания. В шкафе, что у простенка возле двери, -- поместились все экземпляры Известий9 и Ученых записок академии и может поместиться еще кое-что. В шкафе, что в передней, -- отдельные оттиски и т. п. мелочи. Остается непристроенною литература -- русская, новая славянская и иностранная. Это составляет шесть ящиков. Два из них могут быть помещены в апартаментах Екатерины Федоровны, но для остальных нужен еще шкаф. Я думаю славянские литературы поместить в тот шкаф, где Известия; а их вынуть и поместить на полках, которые будут приделаны между шкафами. Кроме того, не имеют места газеты и еще отдельные оттиски в листах разных статей из Известий. Это все я думаю уложить в два или три ящика и уставить в простенках между шкафами. Рукописи Ваши и дела по Географическому обществу и академии уложены на нижних полках больших шкафов. Прошу Вас, напишите мне, годно ли сделанное распределение книг: можно и переделать все это; теперь уже это большого труда не составит.
Иван Васильевич,10 который мне весьма понравился, как добрый человек, соединяющий притом с добротою еще и редкую любознательность, привез экземпляры III выпуска Известий, которых два экземпляра я уже и передал Новикову,11 как Вы писали. Вам привезет Ив. Вас. три письма, два экземпляра 2-го тома Ученых записок, 2-й No "Русского вестника", 7-й No "Современника", Новгородские летописи 12 и четыре листа корректур. 14-й, 15-й и 16-й листы Ученых записок были задержаны несколько времени по болезни наборщика греческого Амартола,13 место которого занял на время Севрук. Теперь остался один лист -- сочинения Филарета,14 и Севрук уже сокрушается, что ему потом нечего будет делать. На днях эти корректуры чуть не до слез раздосадовали меня: случайно заметил я еще прежде несообразность в ссылке и поставил знак вопроса на корректуре, потому что справиться было негде. Но теперь, расставивши Ваши книги, я вздумал, при второй корректуре, заметить ошибку и справиться. Вытащил акты исторические и акты археологической экспедиции, на которые всего более ссылок, и что же? Чепуха ужасная. Ссылка говорит о патриаршем послании, а в книге находишь царскую грамоту; в ссылке -- церковное благочиние, ищешь, раскрываешь страницу -- и видишь расписание блюд царских и т. п. Сколько же таких неисправностей в тринадцати отпечатанных листах, в которых мы не проверяли ссылок!.. Не досадно ли, что такой превосходный труд теряет значительную часть своего достоинства от невнимательности какого-нибудь глупого переписчика, который ввел в заблуждение и нас и обманет еще многих, которые захотят, без дальних справок, черпать из Филарета дешевую ученость, как черпали до сих пор из Евгения!..15 Несколько ошибок я исправил, но всего исправить невозможно. Нужно посвятить тогда каждому листу несколько дней исключительно, да и то еще о многом негде справиться. Севрук говорит, что приложенный в конце указатель тоже перепутан, потому что вставки, присланные после, изменили счет статей, а в указателе везде ведется первоначальный счет. Это уже я хотел бы проверить по тексту; только не знаю, можно ли будет иметь под руками все отпечатанные листы. Из типографии получить их, кажется, нельзя. А жаль будет оставить указатель совершенно бесполезным.
В корректуре Известий вместо курсива употреблен особый шрифт, а в примечании сказано о курсиве, поэтому я и поправил в корректуре везде курсив. Но Елизаров16 объяснил мне, что славянского курсива нет в типографии, и потому придумал в примечании поставить вместо курсива расставной шрифт; не зная лучшего названия, я был очень доволен и этим. Если же Вам оно не понравится, то замените его каким-нибудь другим.
Словаря Коссовича послан Вам будет четвертый лист во вторник и с тем вместе -- набор четвертого выпуска кончен. Статья Гильфердинга напечатана и в отдельных оттисках.
После Вашего письма не смею ничего говорить еще о Вашем назначении на место Фишера;17 но не могу не жалеть, что это место лишается Вас. Может быть, Вам бы и не было выгодно там, но для гимназии было бы очень выгодно иметь такого начальника, как Вы. Ведь кроме качеств, почти в равной степени необходимых для профессора, как и для директора, нужны здесь только практическая сноровка, которая так легко дается человеку с здравым умом, да еще честность и благородство: у кого же искать их, если не у Вас, Измаил Иванович?.. Не сочтите слов моих за льстивую фразу: Ваша совесть вполне подтвердит Вам их справедливость, К Вам в Новгород собирается П. А. Лавровский,18 который тоже согласен со мною относительно директорства Вашего. С ним Вы обстоятельно можете поговорить об этом, и, может быть, он Вас поколеблет. Впрочем, и то может быть, что все дело ограничится слухами. Что касается справки у Кисловского через посредство Ивана Васильевича, то мы нашли это как-то неудобным и потому не решились просить Ив. В. об этом. Не думаю, чтобы и Вы этого желали.
Третьего дня привез Вам Савваитов19 рисунки для нового выпуска археологических известий. А еще прежде -- дней десять тому назад, а может быть, и более -- Жуковский привез рисунки одежд XI века. Нужно ли с ними сделать что-нибудь, или лежать им до Вашего приезда?
Хозяин наш старый болен уже дней пять. Во все последнее время было у нас очень тихо. Елену Ивановну возили в сад только однажды, потому что сначала она <была> очень слаба, потом поднялся наш старик, выбравший сад местом своих шумных похождений, а с 20-го числа до 27-го были у нас дожди. Теперь, кажется, опять собирается установиться хорошая погода.
Иван Васильевич был так добр, что забрал с собою множество посылок наших. Мне очень жаль, что я не мог отыскать одной из книг, которые он просил, -- Куршатена.20 Вероятно, он попал как-нибудь в русскую литературу или в детские книги: ни в грамматиках, ни в древностях, ни в славянских литературах, ни в истории нет этой книги. Впрочем, на днях, кончая расстановку книг, найду я и эту, и тогда можно будет выслать ее через академию. Зная Вашу доброту и расположение к Ив. Вас, я осмелился дать ему тетради Ваших лекций в институте, переписанные для Вас студентами. Он их спишет и пришлет. Просил он об этом, собственно, меня, но я не мог достать лекций у товарищей, которые все разъехались, не мог предложить и своих, потому что мои тетради писаны на лекциях и могут быть разбираемы только мною. Отказать мне было совестно, и я решился сделать это похищение у Вас, будучи уверен, что Вы за него не рассердитесь.
Еще один вопрос: я нашел в одном ящике книги самого разнообразного содержания, и на многих подписано: Гильфердинг. Я их не трогал пока; напишите мне, расставлять ли их или оставить покоиться в ящике, как не принадлежащие к Вашей библиотеке?