Получивши это послание, Вы, конечно, немало удивитесь, и большого труда будет стоить Вам припомнить этого юного энтузиаста, который спустя лето вздумал теперь отправиться по малину. Но все-таки я еще надеюсь, что Вы припомните меня, хотя, прочитавши все, здесь написанное, Вы встретите совсем не то, чего бы могли ожидать от моей застенчивости. Ныне я и сам удивился, перечитав письмо. Многому Вы можете не поверить, многое принять за лесть, над многим посмеяться. Но что же мне за польза хвастать и льстить Вам теперь, ради каких благ рошусь я на такой подвиг? Если и есть что-нибудь льстивое в моих словах, то льстила Вам душа моя, которая -- может быть, и слишком -- увлеклась Вашими достоинствами. Смеяться же над наивностью, с которою выражены мои чувства, Вы властны сколько угодно. Я и сам теперь уже ставлю знаки вопроса против некоторых выражений тогдашних. Но умоляю Бас: верьте моей искренности и не смейтесь над моими чувствами: они заслуживают лучше быть принятыми.

Я хотел отослать к Вам мое письмо не прежде, как уже будучи обреченным в С.-Петербургскую академию. Но решения моего дела нет и доселе,16 так что я начинаю сомневаться, будет ли оно. А между тем до отпуска Вашего остается всего пять дней (нас отпустили ныне 2-го числа, по случаю холеры, от которой, впрочем, никто из наших знакомых не умер), и я должен поспешить, чтобы письмо застало еще Вас в Тамбове. Вот если такая сентиментальная вещь попадется в руки какому-нибудь тамбовскому остряку! Возрадуется, я думаю!.. Со стороны ведь этого не поймут...

Но между тем -- что бы ни случилось, Иван Максимович, если я и останусь в семинарии, и тогда -- еще более, нежели при других обстоятельствах, -- я умоляю Вас об одном: напишите мне маленькую записочку: она осчастливит и поддержит меня среди этой несносной, грязной и, если можно сказать, -- мертвой семинарской жизни, доходящей до высшей степени пошлости в нашем бесценном инспекторе17 (продолжающем производить: жена от jungo18 и дурак от duras19). Утешьте же меня!

Может быть, мы и увидимся с Вами: от всей души молю бога, чтоб успешно было Ваше намерение перейти в Московскую семинарию (только отчего же не в Петербургскую?). Тогда при свиданье, я, может быть, скажу Вам то, чего не мог сказать прежде, и уверю Вас в моей искренности. Я сознаю и могу обещать, что чувства мои останутся неизменны, тем больше что с Вашей стороны не может быть никакого повода к перемене: Вы не обманете моих мечтаний и надежд!.. Только вот в чем может быть впоследствии перемена: пройдет много лет, исчезнет этот детский, несвязный лепет, который Вы сейчас будете читать, и место его заступит мужественное, крепкое слово... Простите.

Ваш отъезд был для меня великим ударом судьбы. И теперь еще горько мне вспомнить об этом, а вот что писал я в своем дневнике, в порыве первого чувства, когда только узнал об Вашем отъезде: "Нынешний вечер сидел я у Ив. М., и чудные, непонятные желания томили меня. Голова моя горела; мне хотелось -- то расплакаться, то разбить себе череп, то броситься к нему на шею, расцеловать его, расцеловать его руки, припасть к ногам его. С грустным отчаянием смотрел я на него, наглядывался, может быть, в последний раз, и никогда еще, казалось мне, черные волосы его не лежали так хорошо, в каком-то чудном беспорядке на его голове, никогда смуглое, мужественное лицо его не было так привлекательно, никогда в темно-голубых глазах его не отражалось столько ума, благородства, добродушия и этого огня и блеска, в котором выказывалась сильная и могучая природа его. Я мысленно прощался с ним, и сердце мое надрывалось. И вот жизнь наша: были мы знакомы, в хороших отношениях, души наши сроднились несколько, и вдруг -- несколько сот верст расстояния разделяют нас, и мы ничего не знаем друг о друге, и нет между нами ничего общего". Это было писано 11 ноября 1852 года.20 Но что же? Неужели в самом деле, случайно сошедшись и разошедшись, мы навсегда останемся совершенно чужими друг другу? Это было бы слишком тяжело для меня, и я хочу верить, что Вы не разрушите моих надежд на продолжение знакомства с Вами. Кроме того -- Вы мне обязаны, потому что я доставил Вам случай неведомо сделать доброе дело. Прочтите, что писал я в дневнике 19 ноября, проводивши Вас уже совсем: "...Но, чтобы навсегда была драгоценна для меня память его, я даю обещание, в память его <...>"21 Таким образом, Ваше имя тесно соединяется с историею моего нравственного развития, и -- какие еще узы могут крепче связывать меня с Вами, хотя Вы, разумеется, остаетесь при этом свободны от всякого обязательства?..

Будьте же и ныне моим добрым гением, Иван Максимович! Храните меня издалека, как хранили вблизи! Через несколько месяцев я сердечно желал бы получить от Вас несколько строк в Петербурге, куда я, вероятно, отправлюсь в нынешнем году: прошение к графу22 подано еще в марте, и за меня просил письменно наш преосвященный.23 Кстати: это случилось в четверток на масленице,24 в тот самый день, в который прошлого года в первый раз сошелся я с Вами.25 17 июня придет, может быть, и решение из Петербурга.26 И как только я поступлю в академию, первым долгом почту уведомить Вас и, может быть, попросить Ваших советов, которые мне тогда будут, вероятно, очень нужны. Вы позволите мне надеяться, что мои искренние, благородные чувства в отношении к Вам найдут в Вас хоть какое-нибудь сострадание (simpathia), и Вы не откажетесь осчастливить меня хоть маленьким "post scriptum" по крайней мере, в письме к кому-нибудь из Ваших знакомых в Петербургской академии? Я, конечно, не имею никакого права на Ваше внимание, но при всем том -- признаюсь -- мне больно было бы заслужить от Вас оскорбительное презрение...

Вечно с любовию помнящий Вас

Ник. Добролюбов.

8. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

6 августа 1853. Москва