114. A. A. ДОБРОЛЮБОВОЙ

21 января, 4 марта 1857. Петербург

21 янв.

Милая моя сестра, душечка моя Ниночка! Вот тебе уже шестнадцать лет. Скоро и мне будет двадцать один. Я освобождаюсь от всякой опеки и попечительства; ты вступаешь в возраст совершеннолетия. Для нас обоих это очень много значит, и для тебя, конечно, более, нежели для меня. Теперь скоро (полгода, год, даже два -- все это недолго) ты будешь предоставлена самой себе, будешь жить с людьми, которых до того почти не знала, но с которыми расстаться будет уже не в твоей воле, после того как ты однажды навсегда с ними сойдешься. Для того чтобы сделать этот шаг и не раскаяться в нем, нужно много благоразумия, твердости воли, уменья владеть собой. Я бы хотел быть с тобою, чтобы мало-помалу приготовить тебя к ожидающему тебя поприщу (так как я успел немножко узнать людей); но судьба хотела, чтобы я был далеко от тебя, и я могу только подать тебе издали несколько общих советов. Прими их как доказательство любви моей: ты увидишь, что они тебе будут полезны.

Я не знаю, по-прежнему ли ты легкомысленна1* теперь; из писем твоих видно только, что ты добра по-прежнему. Если эта доброта соединяется с обдуманностью поступков, то хорошо; если же она лишена разумного основания, то она принесет тебе несчастье в жизни скорее, чем счастье. К сожалению, я имею причины подозревать в тебе легкомыслие. Я на тебя был очень, очень сердит (не беспокойся, душечка, я теперь не сержусь больше). Помнишь, я тебе и тетеньке писал, что нуждаюсь в ваших письмах, что если вы меня любите -- хоть бы в месяц два раза писали ко мне... Хоть поочередно... Мне, в самом деле, это было очень, очень нужно... Но вы приняли мои слова за пустую фразу и даже не удостоили ответить на мой вызов хоть каким-нибудь замечанием... Мне было очень горько, и я перестал писать, думая, что все твои уверения в искренней любви -- так только пишутся, от нечего делать, потому что ты не хотела успокоить брата пустым исполнением пустой просьбы... Я, разумеется, сердился недолго; но что, если ты так поступаешь и будешь поступать с посторонними? Тебя ославят ветреницей, болтушкой, говорящей то, чего не хочешь сделать, и не делающей того, что говоришь... Поверь, душенька, что ничего не может быть хуже подобной репутации.2* Что, если бы я серьезно усомнился в тебе за твое невнимание и написал к тебе письмо с упреками и жалобами, заключивши его фразой: "а еще говоришь, что любишь меня!.." Зная тебя хорошо, я не сделал этого, но многие ли знают и будут знать тебя так хорошо, как я?

Поэтому я прошу тебя -- обдумывай свои слова и поступки как можно больше, будь осторожнее во всем и, главное, наблюдай за собою, за своими чувствами, за своими наклонностями... Это необходимо тебе для того, чтобы ты могла определить свой характер, чтобы знать, с кем ты можешь сойтись и с кем не можешь, что тебе может нравиться долго и прочно. Иначе неизбежен грустный обман; минутное увлечение легко принять за истинную, сердечную склонность... Помни, милая сестра моя, что тебе предстоит великое дело, важнейшее в нашей жизни, от которого зависит вся будущая судьба твоя. С тобой я не буду жеманиться и говорить обиняками: ты понимаешь и сама, о чем я говорю с тобой. Заговаривают о женихах для тебя, но выбор их должен зависеть от твоего решения... Без тебя никто не вправе в этом случае распорядиться твоей судьбою. Если вздумает кто-нибудь, так это разве архиерей; но тому я непременно по волоску выщиплю всю его безобразную бороду, если он осмелится сделать хоть малейшее притеснение. Кроме же его, никто не станет отнимать у тебя твоей доброй воли. Из этого ты видишь, какая важная и трудная обязанность лежит на тебе в отношении к тебе самой. Этой обязанности никто не может взять на себя, потому что никто не может решить за тебя твоего счастия. Вот почему теперь особенно необходимо тебе хорошенько подумать о себе и определить, что тебе нужно, чтобы не ошибиться в своем счастии... Но самой о себе судить трудно, пока не приучишься наблюдать за собой. Поэтому я прошу тебя еще раз писать ко мне чаще, быть откровеннее в своих письмах, рассказывать твою жизнь, твои занятия, чтобы я мог судить о том, что происходит теперь в душе твоей. Вместе с тем ты должна чаще открывать свою душу перед тетенькой и ни в чем перед ней не скрываться... Я не знаю, какова с тобой Марья Дмитриевна, потому что не мог от нее дождаться ответа на мое письмо;1 но, вероятно, и она, по своей доброте, не откажется разделить с тобой твои думы.

4 марта

Откладывая день за день, я промедлил полтора месяца и, разумеется, сам виноват, что во все это время не получал от вас никакой весточки. Правда ваша: зачем писать к невежливому, грубому, беззаботному, ленивому брату и племяннику, который целых три месяца не хочет ответить на посланные ему два письма, между тем как из других известий мы знаем, что он и жив и здоров... Да, правда ваша: я непростительно виноват и не стараюсь даже оправдываться... Может быть, вы меня и простите когда-нибудь и напишете мне несколько строчек хоть перед светлым праздником, когда всех прощают, когда в церквах поют прощение, примирение и любовь.

А признаюсь, если бы я не нашел у себя начатого давно письма, я и теперь не собрался бы писать, потому что делом задавлен и задушен... Теперь осталось три месяца до окончания курса; дело идет о том, остаться ли мне в Петербурге, где я могу достать тогда до 1000 руб. сер. в год, или отправляться в какое-нибудь захолустье, на 400 целковых, чтобы схоронить там себя на всю жизнь, опуститься и обрюзгнуть, надевши стеганый халат и вязаный колпак... Для меня, собственно, дело это довольно важно, и разница положения очень значительна. Потерпи, душечка Ниночка, -- летом мы с тобой увидимся непременно. А теперь прощай. Поздравляю тебя с прошедшим ангелом и -- кстати -- посылаю 25 руб. на обновы.

Твой брат Н. Добролюбов.