Милая моя, дорогая тетенька! Любезный мой друг и брат Michel!

Заклинаю и умоляю Вас -- не сердитесь на меня: право, издыхаю, как собака, и все над письмом. Каждый день приходится написать от четырех до шести листов писаных... А сколько еще прочитать нужно для этого писанья... Просто черт знает что такое!.. Простите меня, пожалуйста; я теперь забываю все и всех. К концу марта поосвобожусь немного. Освежите меня, пожалуйста, Вашими письмами.

Ваш Добролюбов.

1* То есть: по-прежнему ли ты иногда действуешь необдуманно, под влиянием минутного впечатления. Это опасение опытного советника показывает, что его знание жизни было менее глубокое, чем нужно было бы для удовлетворительного исполнения принятой им на себя обязанности: когда он уехал в Петербург, сестре было 13 лет; она, как ребенок, поступала иногда не подумав; он воображал, что она и теперь остается таким же ребенком. Он мог бы видеть по ее письмам, да и по отзывам родных о ней, что в ее характере получила сильное развитие рассудительность; когда родные -- как это неизбежно при жизни вместе -- бывали в досаде на нее, то винили ее в излишней рассудительности, а уж никак не в "легкомыслии".

2* Не менее Антонины Александровны были виноваты в этом "легкомыслии" Фавста Васильевна и Варвара Васильевна. Николай Александрович никак не хотел рассудить, что невозможно родным писать к нему часто, когда он оставляет их письма к нему без ответа по нескольку месяцев. Почему он так неисправен в переписке с ними, он еще не понимал тогда, понял после. Он тогда ссылался на недосуг; но тетки, сестры, Василий Иванович, Михаил Иванович и не требовали от него длинных писем, просили его писать им хотя по нескольку строк; на это всегда нашлось бы пять минут; но он не исполнял и этой их просьбы, исполнять которую легко было бы и при величайшем недосуге. Дело в том, что ему тяжело было писать родным: его понятия стали не такими, какие сохранялись у них, стремления его были чужды им; и переноситься мыслями в их понятия, в их интересы было и трудно и неприятно ему. В такое отношение к жизни провинциального духовенства и мелкого чиновничества он стал еще при жизни матери: он был неисправен и в переписке с нею. Он начал становиться в это отношение к жизни родной семьи еще до отъезда в Петербург. Жить для матери, по смерти матери жить для отца, по смерти отца жить для сестер -- он хотел, и этой своей воле он оставался верен до самой смерти; но жить их жизнью он перестал еще до отъезда в Петербург, и беседовать с ними становилось для него все затруднительнее и затруднительнее.

115. Е. А. ДОБРОЛЮБОВОЙ

8 марта 1857. Петербург

8 мар.

Милый мой друг, дорогая сестра моя Катенька. Как мне жалко, как я виноват перед тобою! Неужели я не писал к тебе со времени именин твоих!.. Я все воображал, что послал тебе письмо, а вышло, что я только хотел, но не собрался сделать это. Все это время я был очень занят, моя душенька, и теперь тоже занят разными делами в институте. В этом году, в июне месяце, я должен кончить курс, моя милая Катенька, и поступить на службу. Поэтому надо много работать, чтобы получить порядочное место. Впрочем, все-таки я много, много виноват перед тобою, добрый друг мой, и прошу у тебя прощения за мою невнимательность. Я надеюсь, что ты меня простишь и не будешь сердиться на меня... Ты меня так много любишь, что не подумаешь, будто я не люблю тебя... Да, моя милая, голубушка моя Катенька, -- если бы ты могла видеть, как я радовался на письмо твое,1 как его перечитывал... Если бы ты знала, как много, как искренно, от всего сердца благодарил я добрую твою благодетельницу Амалию Богдановну и Рудольфа Павловича!..2 Ты их поблагодаришь за себя и от моего имени. Я бы сам с радостью стал писать к ним, да боюсь их беспокоить своими письмами: я им уже несколько раз писал, но они мне не отвечают... А твое письмо последнее премило написано, душечка Катенька; даже почерк твой теперь очень хорош, -- лучше, чем у всех сестер. Только тебе нужно грамматике учиться больше, чтобы не делать ошибок в языке. Старайся больше читать, если есть свободное время, и всматриваться в то, как пишутся слова и составляются фразы... Напиши мне, каково ты учишься, какие предметы больше любишь, в чем находишь больше трудностей, какие учителя у вас особенно хороши, с кем ты дружна больше других, чем ты занимаешься в свободное время, как поправляется твое здоровье, какое платье теперь носишь в институте, часто ли вспоминаешь Нижний, Петербург и меня, спокойна ли, весела ли ты, скромно ли ведешь себя, любят ли тебя начальницы и наставники, по-прежнему ли громко и беззаботно ты смеешься, давно ли получала письма от родных, -- и еще напиши, что знаешь... Я жду, что ты не так ленива и не столько занята, как я, и потому скорее соберешься отвечать мне, чем я тебе. Прошу тебя -- будь весела и спокойна, моя красавица, душечка сестрица... Обо мне много не думай; пиши чаще Ниночке, которую в Нижнем собираются замуж отдавать... Пиши и к Василью Ивановичу; ты, верно, знаешь, что теперь и Лиза у него: Екатерина Петровна1* умерла, и Лизонька осталась одна, -- Василий Иванович и взял ее к себе. Право, он заслуживает большой благодарности и любви от нас... Такой он добрый...

Прощай, душечка. Целую тебя и твои ручки.