Н. Добролюбов.

143. Е. Н. ПЕЩУРОВОЙ

8 июля 1858. Старая Русса

Старая Русса. Дмитриевская улица, дом Гольтяева.

8 июля 1858 г.

Много виноват я перед Вами, великодушнейшая Елизавета Никитишна, что долго не отвечал на последнее письмо Ваше,1 которого я решительно не стою. Перед отъездом из Петербурга я оканчивал некоторые спешные дела, а по приезде сюда как-то все был очень разбросан до сих пор и не знал, за что приняться. Здесь люди живут очень весело, и я могу веселиться вместе с ними, если только захочу. Но, к сожалению, веселое общество как-то мало веселит меня, и едва ли расположение моего духа, за которое Вы упрекаете меня, переменится здесь к лучшему. Вы очень хорошо угадали мое душевное состояние в Вашем последнем письме, и я не знаю, как мне благодарить Вас за то, что Вы не оскорбились им, а, напротив, так кротко и радушно меня образумили. В этаких случаях я узнаю истинное расположение и участие, и Ваш поступок (потому что в письме Вашем я вижу не одни слова, а именно поступок в отношении ко мне) будет для меня служить вечным памятником Вашего благодетельного участия в моей судьбе.

Мне горько признаться Вам, что я чувствую постоянно недовольство самим собой и стыд своего бессилия и малодушия. Во мне есть убеждение (очень вероятно, что и несправедливое) в том, что я по натуре своей не должен принадлежать к числу людей дюжинных и не могу пройти в своей жизни незамеченным, не оставив никакого следа по себе. Но вместе с тем я чувствую совершенное отсутствие в себе тех нравственных сил, которые необходимы для поддержки умственного превосходства. Кроме того, я лишен и материальных средств для приобретения знаний и развития своих идей в том виде, как я бы желал и как нужно было бы. Тоска и негодование охватывает меня, когда я вспоминаю о своем воспитании и прохожу в уме то, над чем до сих пор я бился. Лет с шести или семи я постоянно сидел за книгами и за рисунками. Я не знал детских игр, не делал ни малейшей гимнастики, отвык от людского общества, приобрел неловкость и застенчивость, испортил глаза, одеревенил все свои члены... Если бы я захотел теперь сделаться человеком светским, то не мог бы уже по самому устройству моего организма, которое приобрел я искусственно. А между тем -- ив деле науки и искусства я не приобрел ровно ничего. Лет пять рисовал я разных солдатиков и теперь не могу вывести ни собачки, ни домика, ни лошадки... Читал я пропасть книг, но что читал -- если бы Вы знали!.. Недавно перебирал я свои старинные тетрадки и нашел, что в 13--14 лет я не имел ни малейшего понятия о вещах, которые хорошо известны моим теперешним десятилетним ученикам и даже ученицам. Чего же Вы хотите? Пятнадцати лет я начал учиться по-немецки и до сих пор еще не без труда читаю ученые немецкие книги, -- а повести их и теперь не умею читать. По-французски стал я учиться на восьмнадцатом году и если теперь читаю на этом языке, то именно благодаря Вам. Английского до сих пор не знаю... Скольких же сокровищ знания лишен я был, до двадцати лет умея читать только русские книги!.. Да и из русских книг я читал не то, что было нужно, и до последнего времени остался каким-то недоумкой... Мне тяжело и грустно бывает, когда мои теперешние знакомые и приятели начинают иногда говорить со мною как о вещах, известных всем, о таких предметах науки и искусства, о которых я не имею понятия... Я тогда терзаюсь и сержусь и хочу все время посвятить ученью... Но -- это легко сказать... Пора ученья прошла. Теперь мне нужно работать, для того чтобы было чем жить... А работа моя, к несчастью, такая, что учить других надобно... Я сам удивляюсь, как меня стает на это, и этим я измеряю силу моих природных способностей... Иногда приходится мне встречать людей тупых и бесполезных, но громадными средствами обладающих для образования и развития себя. Тогда я думаю: если бы я так был воспитан, если бы я столько знал и имел средств -- какой бы замечательный человек из меня вышел!.. Но, за неимением этого, я работаю, пишу кое-как, -- и как же Вы хотите, чтобы мое писанье составляло для меня утешение и гордость? Я вижу сам, что все, что пишу, слабо, плохо, старо, бесполезно, что тут виден только бесплодный ум, без знаний, без данных, без определенных практических взглядов. Поэтому я и не дорожу своими трудами, не подписываю их и очень рад, что их никто не читает... Чтобы удовлетворить Вашему желанию, скажу Вам, что мною писана вся критика и библиография в "Современнике" нынешнего года. Не правда ли, что Вы никогда не разрезали ни одной страницы из этого отдела журнала?.. И не прав ли я был, говоря, что статей моих Вы, как и большая часть читателей, никогда не могли не только прочитать, но даже и заметить?

Впрочем, пора мне прекратить мою исповедь; она очень скучна. Здешняя жизнь гораздо веселее. Если бы я мог, то проводил бы все время в полном удовольствии. Душа здешнего общества -- семейство Неклюдовых, может быть небезызвестных Вам, потому что они помещики псковские. Мих. Мих. Неклюдов2 живет здесь для нового устройства военных поселений, обращенных в удельное ведомство. Ив. Ив. Панаев познакомил меня с ним, а через него знакомлюсь я и со всем здешним обществом... Только у меня все как-то душа не на месте... Напишите мне несколько строк в Старую Руссу, добрая Елизавета Никитишна; Ваши письма как-то утешают меня.

Ваш Н. Добролюбов.

Всем Вашим глубокое мое почтение.