Вздумал я тебе, Александр Петрович, написать из Старой Руссы1 послание; но, взявшись за перо, я остановился в недоумении,-- о чем писать? Уверяю тебя, что ничего нет труднее, как написать путное письмо к тому, с кем год не видался и к кому уже четыре месяца не писал. За что ни хватишься, все отбивается от рук. К моему вящему горю, я не захватил с собою последнего письма твоего,2 на которое мог бы отвечать, следя его строчку за строчкой. Помнится, ты меня там бранил за что-то, находил, что я, кажется, каждый месяц меняю убеждения, только не к лучшему, виляю беспрестанно из стороны в сторону, и еще что-то такое... Боюсь, чтобы не наврать лишнего. Помню только, что письмо было так строго, что я ожидал от него окончания вроде следующего: "так как, дескать, ты, почтеннейший, пал духом, унизился пред авторитетами, вроде Аксакова, не имеешь никаких убеждений или торгуешь ими, то -- извини -- переписка наша должна этим кончиться". Я уже заранее сокрушался духом, предчувствуя, что и ты, tu quoque,3 хочешь оставить меня, подобно Турчанинову, Александровичу, Сциборскому, Щеглову (которого, впрочем, не нужно смешивать с первыми). К счастию, предчувствие мое не оправдалось: письмо оканчивалось комплиментами и просьбой отвечать тебе. Тут только я вздохнул свободнее и отказался от намерения оправдываться пред тобою, которое возымел было я, читая первую половину письма. Впрочем, сообщу тебе, что как бы письмо ни оканчивалось, а оправдываться я все-таки не стал бы: это не в моих правилах. По-моему, если я сказал или сделал что-нибудь такое, за что меня осуждают другие, то уж тут нет оправдания: значит, мои слова или поступки имели такой вид, что могли подать повод к осуждению. Следовательно, или я виноват, что не умел им придать доброго вида, и тогда я действительно виноват; или же и вид их был добрый, да только не по вкусу осуждающих, -- в таком случае я имею полное право презирать вкус осуждающих. И в том и в другом случае оправдание не имеет места. Вообще я могу одобрить только оправдание по необходимости, когда иначе меня сейчас казнят, -- и оправдание публичное, когда мирская сходка потребует, чтоб я разрешил ее недоумения касательно моей личности. Во всех других случаях оправдания тотчас съезжают на любовное объяснение... И для влюбленных они действительно хороши.

По сим соображениям не оправдывайся и ты передо мной в том, что обвинял меня в подлости, измене убеждениям, горьком падении и т. п. Если ты в этом раскаялся, то извести меня, что, мол, я раскаялся; если же нет, то прими следующий совет. Прочти последовательно и внимательно всю критику и библиографию нынешнего года, всю написанную мною (исключая статьи Костомарова в первой книжке), да статью о Щедрине в прошлом годе, в декабре, да библиографию прошлого года с сентября в "Современнике". Там тоже почти все писано мною, исключая трех или четырех рецензий, которые нетрудно отличить.4 Прочти все это, и если чтение убедит тебя, что я действительно человек без убеждений, виляющий из стороны в сторону и падающий ниц пред авторитетами, словом, если я действительно подленькая душонка, то уж не пиши ко мне лучше вовсе. Меня уж не научишь, я все таким негодным останусь. Следовательно, продолжение сношений со мною будет бесполезно даже и с филантропической точки зрения. Чувствительное сердце мое будет, конечно, сокрушаться о потере благородных друзей; но что делать? Я уже привык отчасти к подобным ударам рока...

Мне пришло теперь в голову твое выражение, что мы "никак не можем списаться". Может быть, и это письмо тоже должно быть отнесено к разряду таких неклеящихся писем. И все это отчего? Оттого, готов я сентиментально повторить с Майковым, что --

Ах, не одна у нас дорога!

То, чем я горд, тебя пугает,

И не уверуешь ты в бога,

Который дух мой наполняет.5

Стихи мерзки, но в заключение письма, соображая чистоту и крепость твоих убеждений и нравственную стойкость и возвышенность, я приведу еще два стиха из того же глупого стихотворения:

Ах, мчись скорей в свой мир надзвездный,

Но не зови меня с собою!