16 августа 1858. Москва

Москва, 15 авг.

В священном писании повествуется, что древний вавилонский царь Навуходоносор, возгордившийся своею силою, на семь лет обращен был господом богом в скотину и потом, принесши в это время, во образе скотском, слезное покаяние, снова обратился в человека разумного, созданного по образу божию, состоящего из тела и души. Пример сей доказывает, что и после семи лет скотьей жизни люди могут снова стать человеками, да и не только люди, а цари, которым человеческое звание вообще как-то несвойственно.1 Отсюда прямо и неопровержимо следует, что ежели я целый год был скотиною, свиньею и всеми животными, прозвищами которых ты столь часто и столь ревностно обзывал меня,2 вероятно, в течение всего года, то не следует еще заключать из этого, будто я не могу совершить благодетельного перехода из царства животных в царство человеческое -- тем более что Бордюг3 уверяет, будто они оба, в сущности, составляют одно царство. Так, дескать, написано во всех учебниках естественной истории. Все это клонится к тому, что я хочу тебя просить включить меня снова в сонм другов твоих и не отвергнуть меня за мои прежние преступления, которые превзыдоша главу мою. От многого раскаяния и сокрушения сердечного со мной произошли в этом году странные явления, выразившиеся, между прочим, в том, что я внезапно почувствовал непреодолимое желание отправиться к кому-нибудь из своих друзей бывших и сказать ему, что я скотина. Желание это немедленно было исполнено. Являюсь я к Бордюгу и говорю ему: "А знаешь ли, бывший друг мой, что я скотина?" Он говорит: "Знаю". -- "Да кто же тебе сказал об этом?" -- "Менделеев, говорит, сказывал, дошедши до этого по теории Жерара,4 которая ныне принимается уже всеми учеными, да кроме того я и сам это знаю, да и Миша то же говорит". Меня, знаешь, слезы прошибли. Я и говорю: "Что же мне делать, чтобы скотиной не быть? Постился я довольно: в Старой Руссе полтора месяца на строгой диете сидел, вина и ликера не пил, хлеба вкушал даже с крайней умеренностью... Молился я тоже довольно: в Старой Руссе в одном крестном ходе образа носил, рядом с одной миленькой мещаночкой. А все толку нет -- все остался скотиною из скотин". -- "Ну, -- говорит Бордюг, -- последнее средство: пиши к Мише; он тебя заклял на скотинство, он же может и снять заклятие. Если он будет столь великодушен, то авось, говорит, ты и будешь маленько походить на людей". Вот я и пишу к тебе свои смиренные мольбы с подробным изложением обстоятельств всего дела. Ты от меня теперь не жди ничего хорошего, а думай, что это будет впереди и отчасти от тебя зависит. Ты меня теперь выругай хорошенько, да покрасноречивее, знаешь -- даже неприличными словами, если умеешь; а потом и утихомирься, и скажи: "Если уж, мол, ты прощенья просишь, то повинную голову меч не сечет. Так и быть -- позволяю тебе начать со мной настоящую переписку". Чем премного обяжешь любящего и уважающего тебя навеки нерушимо

Н. Добролюбова.

P. S. Не оскорбись, Миша, этим шутовским тоном. У меня тяжело на душе, и если бы я стал писать серьезно, то, верно, расплакался бы, что было бы еще хуже.

149. В. И. ДОБРОЛЮБОВУ

25 августа 1858. Петербург

25 авг., СПб.

Все еще я не совсем устроился и потому не буду много писать Вам, добрейший Василий Иванович, хотя следовало бы писать много. Вы именно в том положении, когда можно и нужно говорить много с людьми, близкими сердцу, а я думаю, что я близок Вашему сердцу по крайней мере не менее, чем Вы моему. Горе Ваше велико1 но в нем есть отрадные черты, именно те, что Вы горюете разумно, следовательно, не можете дойти до того бестолкового отчаянья, которое терзает в тысячу раз больше, чем само горе. Это Вас поддержит, и еще более поддержит деятельность, в которой Вы хотите искать развлечения и забвения. В самом деле, если сидеть одному да раздумывать о прошедшем, так неминуемо додумаешься черт знает до чего. Мне самому стало горько и тяжко, когда я позволил себе предаться некоторым думам и воспоминаниям по получении Вашего письма.1* Мне всего больше жаль было этой грустно и бесплодно прожитой жизни, не успевшей дать никаких жизненных наслаждений большой страдалице. Я сблизил ее судьбу с судьбой моей матери, такой же превосходной, любящей женщины, так же безвременно убитой нуждою жизни и продолжительными болезнями, так же безрадостно, темно, холодно проведшей дни свои. Ваша жена счастливее: она умерла раньше и не оставила детей; мысль о их судьбе и о судьбе мужа с ними не отравила последних минут ее... Скажу, что и Вы в этом случае счастливее меня и моего отца. Вы безмятежно верите в райское успокоение, в свидание за гробом. Мой отец сомневался в этом; горькое колебание его замечено было мной в последний мой приезд в Нижний пред его смертью. Обо мне уж нечего и говорить: не только себе, но и другим не могу я дать загробных утешений и потому молчу о них. Каюсь даже, что написал эти строки. Но, вероятно, они не смутят Вашей веры.

Предполагая, что теперь всевозможное отвлечение Вас от грустных собственных размышлений должно быть полезно, я на Вас возлагаю несколько поручений. В следующем письме Вы напишете мне подробно о том, что теперь полагаете Вы сделать с Лизой. У Вас ей оставаться будет, разумеется, уже неудобно, она понапрасну будет Вас связывать. К кому и как лучше поместить ее? Относительно денег Вы мне напишите, какими средствами может теперь располагать наше семейство. Ни в каком случае не отказываюсь и не откажусь я, в случае надобности, помогать сестрам и братьям моим; мне даже совестно было бы, имея средства, оставить их без поддержки. Но я не хочу все-таки, чтоб они на меня рассчитывали как на что-то должное и обязательное. Я могу иметь в виду женитьбу, я могу предполагать употребление лишних денег, если заведутся, на какое-нибудь предприятие, могущее доставить выгоду, наконец, я могу просто откладывать деньги про запас: мое здоровье не так сильно, чтоб я мог надеяться работать постоянно без перерыву. Это все только отдаленные предположения; но что ближе, так это желание мое съездить через год за границу. На все это и на содержание Володи я ни у кого не спрошу ни копейки. Для сестер же и братьев я полагаю достаточным устроить вот что. Теперь доход с дому получается уже чистый. Можно, вероятно, рассчитать, сколько бы мне причиталось по праву из этого доходу, если бы я шалопайничал и не мог жить без этой поддержки. Деньги эти можно считать особо и из них удовлетворять нужды сестер и братьев. Пусть они знают, которые их деньги, которые мои, но вместе с тем пусть знают и то, что моими деньгами могут располагать, как своими. Мне не нужно даже знать, на что будут употреблены эти деньги; пусть только скажут мне, кому они даны. Это и будет обязательная с моей стороны поддержка для сестер. Все же остальное, если я что буду присылать, будет уже добровольным подарком, на который они рассчитывать не могут.