Я еще не совсем устроился с своей квартирой и с некоторыми другими обстоятельствами, поэтому не могу много писать тебе, тем более еще, что теперь приходит конец месяца и мои писательные способности должны быть употреблены на "Современник". К счастию, теперь Николай Михайлович2* вместе со мною подвизается -- только крайне ленив, чудак, в шестнадцать раз ленивее меня: я напишу пять листов, а он пять страниц. Такой чудной! Побрани его за леность и посоветуй не отставать от литературы для уроков в корпусе,2 которых он на первый раз набрал девять, а потом еще пять. Писание и веселее, да и выгоднее, чем уроки какие бы то ни было: я это уж испытал.
Ты, помнится, говорил, что у тебя какие-то крюки и петли есть;3 напиши мне о них что-нибудь пообстоятельнее, чтоб я мог об этом сообщить что-нибудь Срезневскому, к которому без этого боюсь показаться после трех месяцев невиденья. Все-таки у меня будет и предлог для посещения и предмет для ученого разговора. Не совестно будет мне сидеть посреди Поленова, Лыжина, Геннади, Гильфердинга4 и т. п. филологических знаменитостей, сотворенных десницею Срезневского.
Благовещенский, другой мой покровитель, начинает меня оплакивать, как светлую голову, омраченную журнальным туманом. Это он уже высказал Михайловскому. Услышав об этом, я чуть не пришел в состояние, которое выражается в одном стихотворении Гейне таким образом:
И сам я заплакал, и слезы
Катилися вдоль моих щек,
Я все не могу еще верить,
Чтоб я потерять тебя мог...5
Если удастся мне преодолеть ужас, наводимый на меня субботами,3* то когда-нибудь отправлюсь к Срезневскому и Благовещенскому, а от них в баню.4*
В первых числах, кончивши с "Современником" сентябрьским, напишу тебе, вероятно, еще что-нибудь и, может быть, отвечу на некоторые твои вопросы о моих литературных убеждениях, хотя мне и приятно было бы, если бы ты меня от этого избавил.
Твой Н. Добролюбов.