2* Вместо: "туда" (в Медико-хирургическую академию).

3* В Духовной академии.

12. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

6 сентября 1853. Петербург

СПбург, 6 сент. 53 г.

Так Вы на меня не сердитесь, так Вы благословили меня!1 И даже ни одного упрека за своевольство! Как я теперь весел, спокоен и счастлив, этого невозможно высказать... Теперь я буду писать Вам, милые мои папаша и мамаша, много, много, все буду писать Вам. Вот, если хотите, с начала истории. Когда сказали мне, что можно поступить в Педагогический институт, я не мог не впасть в сильное раздумье. Я соображал и припоминал, я молился, и после долгого, мучительного размышления только с самим собою и ни с кем больше решился я на этот важный шаг, определяющий судьбу моей будущности. Я припомнил, что и Вы говорили мне о поступлении в институт при неудаче в академии или даже после ученья академического; я сообразил и советы и отзывы некоторых знакомых, вошел и в свои собственные наклонности и после всего этого приступил к делу. Отправивши письмо к Вам,1* я не рассчитал, что ответ придет очень поздно,2* и потому писал, что без Вашего согласия не решусь ни на что. Но потом увидел я, что если до этого ни на что не решаться, то ничего и не сделаешь. Поэтому вечером 12-го числа отправился я к инспектору института, Александру Никитичу Тихомандрицкому; 2 спросил его, можно ли держать экзамен без документов моих, которые представлю после, объяснил обстоятельно все дело и получил позволение явиться на экзамен 17-го числа. В этот же самый день назначен был первый экзамен в академии. (Поэтому я вечером 16-го послал Журавлеву 3* записку, что зубная боль препятствует мне быть на экзамене.3 Он тотчас пришел осведомиться, потому что квартира моя была почти возле академии. Я лег и очень болезненно отвечал ему, что, к несчастию... и проч.) На другой день пошел я в институт, вместе с сыном вятского ректора. Пришедши туда, прежде всего должен я был написать сочинение "О моем призвании к педагогическому званию",4 и как написать что-нибудь дельное нельзя было на такую пошлую тему, то я и напичкал тут всякого вздору: и то, что я хорошо учился, и то, что я имею иногда страшную охоту поучить кого-нибудь, и то, что мне 17 лет, и то, что мне самому прежде очень хочется поучиться у своих знаменитых наставников. Знаменитый наставник посмотрел сочинение, посмеялся, показал другим и решил, что оно написано очень хорошо. На экзамен 4* я вышел прежде всего к Лоренцу.6 Он прогнал меня по всей всеобщей истории и заключил: "Ви отшень хорошо знаете историю". Это меня ободрило, и с веселым духом держал я экзамен по другим предметам, а после экзамена подошел к инспектору и спросил его: "Александр Никитич, позвольте узнать, могу ли я надеяться поступить в институт? Иначе я могу еще теперь обратиться в академию". Он, вместо ответа, развернул список и, показав мне мои баллы, довольно высокие, сказал: "Помилуйте, а это что же?" Затем 20-го числа был другой экзамен. В этот день поутру спросил я инспектора о моих документах, не нужны ли они. Он отвечал мне: "Вы только держите экзамен так, как начали, и все будет хорошо. Об этом не беспокойтесь". По окончании экзамена он поздравил меня с поступлением. На другой день пришли мы на докторский осмотр, согнали нас в одну комнату, разоблачили донага, и потом доктор осматривал каждого. Я оказался здоровым как нельзя больше, и потому с этой стороны Вы имеете теперь сильное ручательство. Затем в этот же день, 21-го числа, позвали нас в конференцию, и директор прочитал: принимаются такие-то безусловно. Таких нашлось человек двенадцать, меня не было. "Без благословения родителей нет счастья", -- подумал я; но директор начал снова: "Затем следуют те, которые, хотя оказались хорошими, даже очень хорошими, по всем предметам, но слабы или в немецком или во французском языке, и потому (тут -- можете представить -- он остановился и закашлялся; я задрожал) могут быть приняты только под условием, что они к первым зимним праздникам окажут свои успехи в этих языках". В этот разряд попала большая часть семинаристов, и я -- первый. Таким образом, я был уже принят, когда, пришедши домой, получил второе письмо Ваше,5* которое в один миг повергло меня в такое отчаяние. Вы, кажется, недовольны слишком сильным тоном моего письма,6* в котором я ничего путем не объяснил Вам. Но я тогда решительно не мог писать иначе: так быстр и так тяжел был этот переход от полного счастья к безнадежной горести. Хорошо еще, если бы я мог кому-нибудь сказать мое горе;7* но -- Вы знаете мой характер... Получил я письмо при товарищах: слезы навернулись у меня на глазах, когда я прочел его, но я только свистнул и очень равнодушно8* положил его в карман... Зато после9* плакал целый вечер. В одну из самых горьких минут написал я Вам мое письмо, которым, может быть, даже напугал Вас. Простите, но вспомните -- ведь Вы писали, что если я не поступлю в академию, то осрамлю и себя, и Вас, и семинарию, что Вы не думали, чтоб я был так легковерен, и пр., и пр. Было от чего прийти в отчаянье. Я даже не ожидал от Вас и теперь такого всепрощения. Но зато теперь я совершенно счастлив...

Так -- дело у меня оставалось за документами. И, как нарочно, долго преследовало меня несчастье после этого дня. Сначала инспектор обещал требовать их из академии официально, но в понедельник, 24-го числа, директор призвал меня с четырьмя другими, не представившими документов, и объявил, что если к 1 сентября не представим своих бумаг, не будем приняты. Я отправился в академическое правление... Но, позвольте, здесь произошла маленькая сценка, которая может служить образчиком, как обходятся с студентами в академии. Вошел я в приемную, -- сторож кричит: "Что надо?" -- "Евграфа Иваныча",7 -- отвечаю. (Это -- секретарь.) "Вон он сидит", -- говорит сторож и указывает пальцем. "Так доложи, что его спрашивают". -- "Как я могу", -- с испугом прерывает он. "Так скажи хоть письмоводителю"... Ну, сказал письмоводителю; выходит... "Что вам?" -- "Евграфа Иваныча". Сходил, доложил. Евграф Иваныч высылает опять спросить, по какому делу пришел я. Я объяснил, письмоводитель сходил и сказал ему, и опять он выслал сказать, что это не его дело, чтоб шел к его помощнику. А помощник еще пред этим посоветовал сходить к преосвященному,10* узнать, что мне делать... Видя такой порядок и доброжелательство, я написал прошение о выдаче документов и отправился в духовно-учебное управление, не без трепета при мысли, что же такое секретарь духовно-учебного управления, если таков академический секретарь. Но оказалось совсем не то: секретарь там очень просто вышел ко мне, попросил подождать, доложил тотчас вице-директору Ив. Ив. Домонтовичу, который управлял в отсутствие Карасевского,11* и ввел меня в присутствие. Домонтович очень вежливо расспросил меня о моих обстоятельствах, припомнил, что у меня батюшка протоиерей12* в самом Нижнем, что обо мне писал преосвященный, потребовал дело обо мне, прочел прошение, и так как оно написано было довольно искусно, то есть очень неопределенно и чуть недвусмысленно, то он начал меня расспрашивать на словах о деле. Я представил ему все так, что он подумал сначала, будто я пришел к нему с жалобою на академическое начальство;13* я поспешил отстранить такое подозрение, и после долгого разговора он заключил: "Так Вы так и говорите, что просто переменили решение, а не то, что Вас не допустили к экзамену". Я промолчал на это. Домонтович поговорил еще со мной о холере, о здоровье преосвященного14* и ректора15* и отпустил меня, приказав тотчас заготовить доклад к графу.16* Граф, разумеется, подписал, не читая. 28-го числа я получил из академического правления свои документы, представил директору17* и в тот же день поселился в институте, где пребываю и до сих пор, в добром здоровье и совершенном теперь счастии.

Теперь я ответил на большую часть Ваших вопросов. Остается еще сказать о том, лучшим ли я нахожу для себя институт, чем академию?.. Вы можете так спрашивать, не видавши института и академии, и чтобы вполне представить превосходство первого, надобно самому присмотреться к обоим. Разумеется, у кого какой вкус; кому что нравится: еще не дольше как вчера один студент наш восхищался Медицинской академией, потому что там можно курить когда и где угодно и ходить по корпусу без сюртука, или, лучше сказать прямо, просто "в натуре".18* Другим нравится и Духовная академия; но что касается до меня, то Вы, конечно, припомните, что я поехал в Духовную академию только от крайности. Давнишняя мысль моя и желание было поступить в университет; но когда сказали мне,19* что это невозможно, я старался найти хоть какое-нибудь средство освободиться от влияния [Андреев Егорычей, Порфириев Асафычей, отцов Паисиев и других],20* и это средство я нашел в Петербургской академии. Но и при этом у меня всегда оставалась мысль -- не только поступить на статскую службу, но даже учиться в светском заведении.21* Мысль эта глубоко вкоренилась во мне и ничуть не была пустой мечтою, как уверял один человек.22* Я уж умел наблюдать за своими склонностями, умел сообразить кое-что и давно понял, что я совсем не склонен и не способен к жизни духовной и даже к науке духовной.23* И припомните, слышали ль Вы от меня хоть раз хоть одно слово о преимуществе Духовной академии пред университетом?.. Кажется, никогда. Я покорился судьбе, хвалил академию Петербургскую насчет других академий духовных, но никогда не возвышал ее над светскими заведениями... И что же мог я чувствовать, когда, приехавши сюда, вдруг увидел возможность осуществить давнишние мечты, 8 когда я опять нашел то, что считал уже невозвратно потерянным?.. Я не мог не броситься на эту мысль -- поступить в институт,24* не мог упустить благоприятный случай, тем более что экзамен институтский был легче25* академического (в академию из 49 человек желающих принято 27 или 29. Из остальных 5 поступило в институт. Экзамены там кончились 26-го числа, от 17-го продолжались непрерывно...)9 и что перейти из академии в институт, как Вы писали, можно не через год, а только через два.26* Для чего же бесполезно тратить их?.. Притом -- в институтском начальстве, товарищах и пр. я нашел совсем другое, чем в академических. Когда я приехал в академию, прежде всего мне сказали, чтоб я снял очки; здесь, говорят, на первый раз это не годится. Я послушался и в первый же день пропустил мимо себя Иоанна, инспектора,27* не поклонившись ему. Затем пошел я в сад с земляком, погуляли, хотели идти назад, я спросил, по какой дорожке ближе пройти в корпус,28* мне сказали, что вот, дескать, по этой гораздо ближе, да тут нельзя идти... "Почему?" -- "Тут профессор гуляет". Лучицкий10 какой-то... Потом меня отправили на квартиру, но я иногда приходил в академию до начала экзаменов и -- поверите ли -- не слышал другого разговора, кроме как на следующие темы: как мы будем держать экзамен и -- из какой Вы семинарии?..29* Между тем как студенты института так были образованны и так радушны, что, поживши с одним только сутки, я будто век знал его, а другой всего несколько часов провел со мной и был как родной. Потом увидел я старших студентов,30* высоко, высоко вознесенных -- потому что им в академии дана велия власть, -- величающих каждого младшего студента милостивым государем, говорящих грубости и самих же потом обижающихся. Напротив, здесь -- у нас -- старшие студенты почти то же самое, что и свои товарищи, потому что у нас за всем смотрит гувернер, а не старший студент, который столько же подлежит этому надзору, как и мы.31* Потому все здесь равны, все радушны, все приятели. Наконец, увидел я в академии и кончивших курс студентов, бледных, испитых, неуклюжих, удовлетворяющих потребности наслаждений отвратительною шарманкою (да, я был один вечер болен, оттого что какой-то кончивший студент пришел к моему хозяину и вздумал потешиться шарманкой: у меня просто головушку разломило, а он себе только приплясывал!..); увидел, что они, даже будущие бакалавры, прогнаны жить в подвале, окрещенном по-ученому -- катакомбами (страсть во все вмешивать науку господствует в академии; о катакомбах можете узнать от Ал. Андреича),11 что они не знают, а иные и не надеются, когда получат и получат ли они место, и -- одним словом -- бедствуют и будут бедствовать еще, лучшие -- с месяц, а худшие -- месяца четыре, а может быть, и целый век. Напротив, съездив на дачу института,32* я увидел, что кончившие курс веселы и довольны, живут вместе с прочими студентами, пользуются пока теми же правами и нисколько не заботятся о будущей судьбе своей. И действительно, к первому сентября оставалось только трое незамещенных студентов, и все посланы в учители гимназий, младшие и старшие (в уездные учители ни одного не послали). Как же еще не лучше в институте против академии? Именно -- Вы сказали правду -- промысл привел меня сюда, и я вижу в этом вознаграждение за то терпенье, за ту кротость, с которой я покорился судьбе и перенес отказ Ваш, или, лучше, решение необходимости, касательно поступления в университет. А ведь, в самом деле, припомните -- Вы, папаша, несколько раз спрашивали, видя меня за историей, за словесностью, за математикой: "Да что ты все этим занимаешься; разве это там важно, разве это там требуют?" Под там Вы разумели академию, а я почему-то готовился с этих именно предметов, совсем не имея ее в виду. И вот -- это мне пригодилось. И ведь нужно же было случиться, чтобы со мной послали на казенный счет Журавлева, чтобы мы выехали 4-го числа, совершенно без всякой нужды, чтобы меня поместили земляки мои на квартире именно там, где был и тот студент (Ал. Ив. Чистяков), который посоветовал мне поступить в институт. Внушил же Вам господь ни о чем не просить Карасевского33* при свидании с ним... Да и опять, надо же было извозчику привезти меня в первый раз прямо к институту (он возле почти Академии художеств), и надобно было Вам в первом письме12 ни слова не сказать об академии, даже не пожелать мне успеха на экзамене. Все эти обстоятельства я принял за знаки того, что именно премудрый промысл награждает мою преданность и покорность своей судьбе и приводит к поступлению в институт. Да и то сказать: меня в академии постоянно убивала бы мысль, что я поступил туда не сам собой, а по разным протекциям преосвященного,13 Волкова,14 гр. Толстого,15 который просил за меня Макария,34* как мне здесь сказали. Между тем здесь я поступил именно сам собою, а не по чужой милости, или, лучше, по одной милости божией, которую постараюсь заслуживать всегда, сколько возможно слабому человеку. По некоторым Вашим отзывам обо мне и о моем характере я думаю, что Вы достаточно знаете меня и потому поймете, что последнее обстоятельство тоже для меня не последней важности.

Вы еще спрашиваете меня, все ли у меня цело, есть ли деньги? Да куда же я дену тридцать пять-то целковых? Ведь я не вносил их в академию. Вещи все также в совершенной сохранности. Только они теперь, кажется, все почти для меня совершенно бесполезны. Сюртук, пальто, шинель, триковые брюки, жилет мне уже нельзя носить: форменное все.35* Манишка, сорочки и прочее белье -- совершенно бесполезно. Каждый четверг и воскресенье выдается казенное белье, манишек совсем не носят. Таким образом все это сделалось здесь лишним для меня и осталось на квартире. Кстати, Вы беспокоились о том, спокойно ли, сытно ли мне и пр.36* Теперь уведомляю Вас, что все было как нельзя лучше. Хозяева мои были такие добрые, что, право, смешно смотреть было на них. Хозяйка, старая чухонка, совершенно, впрочем, обрусевшая, Елена Васильевна по имени, старалась набивать меня всякими пряностями и сладостями и постоянно жаловалась, что я мало ем, -- точно как дома... Она точно по чутью узнавала, что я люблю, и готовила постоянно то котлеты, то картофельную дрочену, то сладкий суп и т. п. А с наступлением мясоеда у меня постоянно был кофе и сухари. Словом, Вы,мамаша, можете быть совершенно спокойны на этот счет: я не голодал. (Получил я и Вашу посылку.37* "Ну, брат, ты, видно, изнежен",-- сказал мне один товарищ, увидав ее, а потом он же принял участие в истреблении этих, очень сладких и сдобных, вещиц.) Но ничто меня столько не радует, как Ваши письма, особенно последнее. Я терпеть не могу чувствительности, однако же умилился, прочтя письмо, и весь день был очень глуп. Пишите же ко мне прямо в институт, а то я заждался последнего письма; я рассчитывал получить его 2-го или 3-го, а получил 5-го: оно гостило у Журавлева. Много еще осталось писать, но это уже после. Прощайте...

Сын Ваш С. Г. П. И.