Твое молчание убеждает меня, что ты мне необходим, мой милый Ваня. Не знаю, есть ли в тебе это чувство какого-то вожделения (говоря по-славянски) в отношении ко мне (судя по твоему обхождению со мною, должен бы я предполагать, что нет его; но мне думается, что оно все-таки по временам бывает); но во мне оно очень сильно. Недавно я силился уверить себя (в припадке желчного раздражения), что мне, собственно говоря, черт с тобой, что наши стремления и интересы совершенно различны, характеры непонятны друг другу и пр. Но немедленно же последовало во мне и разуверение во всех этих гадостях: я возвратился к ясному сознанию наших отношений, и сознание это сказало мне, что мы оба друг друга превосходно понимаем, что и мысли и чувства каждого из нас -- как на ладонке у другого, что наши стремления совершенно близки, если не одни и те же. Вследствие сего я поставил себя на твою точку зрения и в твою шкуру (хохлацкую) и объяснил твое молчание, не прибегая даже к предположениям о твоей смерти, сумасшествии, отбитии у тебя кондрашкою правой руки и т. п. Целый месяц уже прошел со времени отъезда Миши,1 сегодня получил я от него письмо из Вятки; он пишет, что о нем я что-то узнаю при свидании с тобою. Я и заключил из этого (чего хочется, тому легко веришь), что ты в скором времени собираешься в Петербург и на этом основании считаешь излишним писать ко мне. Так ли это? Другая причина та, что ты на мои жалобы, страданья и тоску смотришь несколько иронически или по крайней мере с большим недоверием. Ты полагаешь -- не то, чтобы он, дескать, прикидывался, а так... привередничает и даже отчасти с жиру бесится. Оттого ты и мало обращаешь внимания на мои вопли. Иначе -- если бы то есть мне угрожала действительная беда, если б ты серьезно принял мои жалобы на свет и признал их реальную важность, то я не сомневаюсь, что не только письмами бы в меня посыпал, но даже и сам прискакал бы. Я знаю, что и я то же бы сделал. Говорил я о тебе все это Мише; но он, вероятно, не передал тебе ничего, так я самолично тебе изолью мои чувствия...

Ты должен непременно переехать в Петербург: мне без тебя чего-то недостает. Хлопочи, пожалуйста; и мы бы славно могли устроиться. Летом, то есть в начале июня, я уеду, если не в Харьковскую губернию, то за границу -- до сентября. В сентябре же приеду и устроюсь своим хозяйством, несколько уютнее и благоразумнее теперешнего. Тут ты будешь мне необходим, да и я тебе не вовсе буду бесполезен: я стану будить и погонять твою ленивую фигуру, и из московского хохла ты быстро превратишься здесь в петербургского европейца. Серьезно -- решайся, мой миленький: ведь тебя ничто особенно не привязывает к Москве? А если привязывает, то я тебя похищу!

Что до настоящего касается, то я нахожусь на пути к погибели, мой миленький. Может быть, Миша сказал тебе, что я в последнее время его пребывания в Петербурге был заинтересован m-me Чернышевского. С каждым днем интерес этот возрастает. Несколько прогулок вдвоем по Невскому, между двумя и пятью часами, несколько бесед с нею в доме, две-три поездки в театр и, наконец, два-три катанья на тройке за город, в небольшом обществе, совершенно меня помутили. Я знаю, что тут ничего нельзя добиться, потому что ни один разговор не обходится без того, чтоб она не сказала, что хотя человек я и хороший, но уж слишком неуклюж и почти что противен; я понимаю, что и не должен ничего добиваться, потому что Николай Гаврилович все-таки мне дороже ее. Но в то же время я не имею сил отстать от нее, не могу не чувствовать особенной радости при всяком знаке ее расположения. А расположение ее вот какого рода: она мне раз поверяла тайны своего сердца и при этом призналась, что, собственно, не считает меня за мужчину и потому вовсе не стыдится говорить мне многое, чего другим и не сказала бы... И, что всего досаднее, -- признание это было совершенно искренно: оно беспрестанно подтверждается ее обращением со мной... А между тем я не знаю -- отчего же я не мужчина?1* И что же я такое после этого? Неужели баба?

Не знаю, как ты разрешишь эти вопросы, но знаю, что в одном ты должен отдать мне справедливость: в том, что я необыкновенно глуп.

Твой Н. Добролюбов.

P. S. Напиши ко мне -- однако... Иначе буду просить бога, чтоб наказал тебя встречею с Ванькой Давыдовым, который теперь уже в Москве.2

1* Она любила его как родного брата и до сих пор не может говорить о нем без слез.

168. И. И. БОРДЮГОВУ

2 или 9 апреля 1859. Петербург

Четверг