4* Николаю Михайловичу Языкову,16 бывшему товарищем И. И. Панаева в Московском дворянском институте и с того времени оставшемуся другом, впоследствии ставшему другом Белинского и Некрасова. Это был очень добрый человек, всегда готовый исполнять просьбы своих знакомых. Он занимал тогда должность директора одного из императорских заводов, находящегося на окраине Петербурга, за Александро-Невской лаврой; -- это был или стеклянный, или фарфоровый завод.

6* Этот г. Попов был учитель и оставался другом Белинского; он старался быть полезен литераторам, пользовался уважением и доверием их.17

7* То есть побеждает свою несчастную любовь, о чем говорено выше.

180. Н. П. ТУРЧАНИНОВУ

11 июня 1859. Петербург

11 июня

Николай Петрович! Я с Вами хочу сойтись снова, хочу снова приобрести хоть некоторое право на Ваше расположение. Зачем я это делаю? Неужели и тут ухитрится кто-нибудь найти дипломатические и корыстные цели вроде тех, о каких Вам писал когда-то на мой счет Щеглов?1 Неужели моя судьба такова, что я пред лучшими из своих друзей должен стараться выставить себя не тем, что я в самом деле, а приискивать разные благовидные предлоги? Неужели не довольно будет для Вас, ежели я скажу: "Бросьте прошедшее в сторону; пусть в нем были ошибки, недоразумения; допустим, наконец, что было с моей стороны и нечистое дело, по Вашему выражению. Что до этого? Представьте себе, что мы только что в первый раз сегодня узнали друг друга, и смотрите, каков я теперь... Неужели Вы найдете причины оттолкнуть руку, которую я подаю Вам?" Признаюсь, я на Вашем месте был бы снисходительнее... Но если Вы хотите непременно объяснений, то я готов дать их и относительно прошедшего, хотя не в той подробности, какая возможна была бы при свидании.

Вы меня обвиняете в пренебрежении к Вам. Но войдите в мое положение: мог ли я поступить вполне спокойно и благоразумно тогда, когда все вокруг меня сошло с ума и когда я сам был поставлен в такие ложные отношения ко всем и ко всему? Давыдов меня ругает и старается вредить мне за то, что я опять пишу на него каверзы;1* те, кому я пишу их, отказываются от своих слов и ругают меня, зачем я писал; мои друзья, знавшие меня всегда за врага Давыдова, вдруг обвиняют меня в подличанье перед ним... Каким образом произошла эта невообразимо дикая путаница, я и теперь хорошенько не понимаю, а тогда и вовсе ничего разобрать не мог. В Ваших обвинениях, предъявленных мне так внезапно и положительно во время нашей прогулки в саду, я, естественно, не мог в то время ничего увидеть, кроме слабодушия, допустившего Вас поверить первому вздорному слуху о человеке, которого Вы (по собственным словам Вашим) "очень хорошо знали во всех отношениях и умели ценить". Возвращаясь к тому мгновению, когда я в первый раз почувствовал Ваше недоверие вонзившимся в мое сердце, я и теперь повторю, что я не был виноват перед Вами даже в небрежном объяснении, которое Вам дал тогда. Мой ответ значил: "Что мне толковать с вами, если вы в четыре года не успели или не хотели узнать меня? Нам остается жить вместе четыре дня, и в эти дни я не могу приобрести то, чего не приобрел в четыре года. Жалею, что вы мне не верите, но не имею надежды поправить словами то, чего не умел сохранить делами..."

Такой ответ был горд и обиден; теперь я сознаю это и уже извинялся за него перед Вами еще в прошедшем письме.2 Но станьте на мое место, вообразите себе мое тогдашнее раздражение (во мне, человеке столь холодном и воздержном, -- раздражение!!), и Вам самим представится довольно естественным н извинительным мой образ действий в отношении к Вам.

Что же касается до Давыдова, то поверьте, что я не унижался пред ним -- по крайней мере после второго курса, когда он несколько месяцев надувал меня обещаниями хлопотать о судьбе нашего семейства. Тогда, убитый, бесприютный сирота, имея на руках еще семерых бесприютных, я сам себя не помнил от радости, если хоть малейшая надежда подавалась мне на устройство их участи. Тогда Давыдов мог действительно привлечь меня к себе, оказавши мне благодеяние в лице моих бедных сестер и братьев. Но, к счастию, ему не суждено было сделаться моим благодетелем ни в чем... С конца второго курса, когда я сидел в карцере и писал ему униженные письма, запуганный Сибирью и гражданским позором, -- после этого я уже ни разу не унизил себя пред Дав--м и, наверное, вел себя с ним гораздо независимее и гордее, нежели многие из тех, которые при конце нашего курса восставали на меня, да и потом, в письмах к приятелям, благородным образом перевирали и перетолковывали мои поступки. Последние дни институтской жизни, столь роковые для нашей дружбы, уже смешались теперь в моих воспоминаниях. Но вот что я могу извлечь из них такого, что я положительно могу передать Вам, не опасаясь переврать. Читайте и судите меня. Я оправдываться не буду и не назову своих поступков хорошими; только в них не было подлости, они никого не уполномачи-вали на обвинения, которые сделали мне Вы с Александровичем.