В тот вечер, когда кончилась последняя о нас конференция, встретил я Срезневского в институтской приемной и узнал от него: 1) что Давыдов меня ругал на чем свет стоит и едва согласился дать мне старшего учителя; 2) что кн. Вяземский2* требовал из института учителя словесности в 4-ю3* гимназию, но такого, который бы загладил память Зверева 3 (помните ли его?), и что профессора предложили все в голос меня на это место, на что и Давыдов согласился после некоторых колебаний. В заключение Срезневский советовал мне самому переговорить с Давыдовым и взять с него слово в определении меня. Не потому, чтоб я верил слову Давыдова, а больше затем, чтоб видеть, до какой степени вероятно, что он меня надует, я пошел. Узнать что-нибудь положительное хотелось мне потому, что я на каникулы собирался ехать в Нижний, а между тем у меня уже затеяно было дело о поступлении в домашние учителя к Куракиным. Убедившись, что Давыдов надувает, я бы постарался до отъезда кончить историю с Куракиными. Что было у нас с Давыдовым, я мог бы легко и умолчать, потому что тут никого не было, кроме нас двоих, и, следовательно, некому подтвердить моих слов. Но -- как хотите -- верьте или нет, я на всякий случаи сообщу Вам даже сущность нашего разговора. Давыдов вышел ко мне мрачный, воображая, конечно, что я буду ругаться за медаль.4* "Что Вы?" -- спросил он отрывисто. А я ему отвечал такой речью: "Я должен ваше пр-во поблагодарить за доброе мнение, которое Вы вчера на конференции обо мне высказали". Давыдов смутился даже -- от неожиданности5* -- и не вдруг собрался отвечать мне... Наконец заговорил: "Да... а... если Вы не получили большего, что могли бы получить, то Вы сами виноваты... Мы еще были к Вам... а... милостивы..." Затем он было стал распространяться на эту тему, но я перебил его, сказав, что не претендую ни на что, что милостей начальства я никогда и не ожидал, а что теперь мне гораздо важнее определение на службу... Вот, дескать, профессор Срезневский говорил мне, что в 4-й гимназии, и пр. Давыдов сказал, что, точно, есть место и что он, согласно желанию профессоров, намерен представить меня, но что на службе я должен буду оправдать свое назначение не только умом, но и поведением. Там, дескать, не будут смотреть отечески, как мы в институте, и пр. ... Рацея длилась минут десять. За нее следовало бы Ваньку выругать и дать ему в зубы или по крайней мере повернуться к нему задницей и уйти с шумом... Но я ничего этого не сделал, а выслушал молча до конца; это я признаю действительно дурным поступком, за который и обвиняю себя до сих пор. Впрочем, тогда мы так привыкли к Давыдовским речам, что не в диковинку было и это.

Кажется, в тот же день, или на другой, узнаны были все результаты конференции, и поднялся гвалт.6* Златовратский бесновался и наконец упросил меня написать прошение, которое потом Янковский переписал и все вы видели. Делая это, я знал, что лишаюсь шансов на место в 4-й гимназии, и тогда же, сочиняя прошение (это было в комнате Чистякова), говорил, что, "вероятно, от всего этого никто ничего не выиграет, кроме Чистякова, которому дадут за то место, обещанное мне". Так оно и вышло потом. Но нужно было замешаться тут Стратоницкому,4 который со страха донес все Никитичу7* и испортил все дело. Ванька узнал все и через два или три дня после того призвал меня к себе и объявил, что я неблагодарный и пр., потому что я на днях являлся к нему благодарить за его милости, сознавался, что не должен был ждать ничего хорошего и что всем обязан великодушию начальства, обещал на будущее время вести себя хорошо, лишь бы дали место, -- а теперь вдруг опять пишу каверзы... Увидя, какую редакцию Давыдов дает моим словам передо мной же, я перестал с ним церемониться и в глаза смеялся ему. Во-первых, я от него потребовал доказательств того, что я, точно, пишу каверзы; он сказал, что они у него в руках. "Так покажите мне их, -- возразил я (я знал, что их нет у него), -- и тогда я стану с вами объясняться. А то что же мне попусту толковать с вами?" На это он сказал, что людей, подобных мне, называют бесчестными, -- на что я ответил, что понятия о чести различны у разных людей и что легко может быть, что мне покажутся бесчестными многие поступки, которые он назовет честными. Так, например, ему кажется бесчестным писать просьбы против того, кто обещал место, а мне кажется, напротив, что стоять за неправду в надежде получить место -- бесчестно... В этом роде (хотя не в этих выражениях) разговор продолжался и кончился тем, что Давыдов на меня накинулся: как я смею не ночевать дома, не возобновивши свидетельства?8* Я отвечал, что наш курс кончен, но он потребовал, чтоб до акта я был в институте. Это было наше последнее свидание наедине. В тот же день, кажется, пущено было Дав--м 6 в институте известие о моем коварстве и подлости, и добрые друзья накинулись на меня. Тут же еще милейший Широкий пристал ко мне: как ему написать прошение, чтоб его исключили из числа недовольных, прописанных в общем прошении? Я ему продиктовал что-то в таком роде: "Считая себя, по своим слабым способностям и постоянному бездельничеству во время институтского курса, недостойным старшего...9*" и пр. Широкий обиделся. Но сердиться долго он не мог и опять вскоре пристал ко мне. Я пробовал усовещивать... Куда тебе!.. Наконец написал он сам, с помощью Стратоницкого, прошение, в котором как-то говорилось, что он увлечен был поляками.10* Показал мне черновое. Я сказал ему, чтоб он убирался, что я ему поправлять не стану, -- пусть подает, коль хочет, только по крайней мере другим-то не пакостил бы -- не писал бы, что его увлекли, и пр. Он действительно выкинул об увлечении фразу, да и подал просьбу Никитичу,6 а потом, когда его приперли, уверил, что я ему прошение поправлял и одобрил подачу его... Тут-то, кажется, окончательно утвердилась моя безнравственность в глазах моих добрых друзей. И Вы, Николай Петрович, были в числе их!!

Но отчего я не рассказывал своих историй с Давыдовым и пр. тотчас же, не ожидая этих слухов? На это не могу ответить ничего, потому что не помню. Знаю только, что я все говорил Бордюгову и Шемановскому, которые потому и не увлеклись в то время потоком общего ко мне гнева... С Щегловым я в то время уже разошелся, Александрович, помнится, не жил в институте, да и Вы тоже не убегали ль куда-нибудь? А впрочем, и то сказать, что я всегда был довольно беспечен и отчасти скрытен в мелочах, которые считал касающимися только до одного себя.

Черт знает как мне тяжело было писать все это, Николай Петрович! В первый и последний раз я на это решился, собственно, из уважения к Вам и в память нашей прежней дружбы. Я бы хотел, чтоб и Александрович видел это письмо; но в другой раз я не могу возвращаться к этим грязным глупостям, жертвою которых сделался отчасти и я, но еще более вы, мои друзья...

Думаю, что Вы не осудите меня за эти объяснения (предполагая, что Вы признаете их справедливость, в чем я не имею причины сомневаться). Но если даже и осудите, то -- еще раз прошу -- оставьте прошедшее. Я Вам говорил о Кавелине и Чернышевском не для того, чтоб Вы справились у них о моей честности,7 а затем, чтоб Вы от них (прямо или через других, например Михалевского, и т. п.) узнали, что я делал после того, как мы потеряли друг друга из виду, и похожи ли на правду возмутившие Вас известия о том, что я лезу в дружбу с генералами,8 составляю себе карьеру низостями и т. д. А всего лучше приезжайте сюда, и мы поговорим.

Деньги, посылаемые Вам (50 руб.), поручил мне перед своим отъездом из СПб. отослать Вам Николай Гаврилыч.11* Вероятно, это может помочь Вам устроить Вашу поездку сюда, а здесь он полагает возможным похлопотать о Вас. Один чиновник министерства просвещения обещал уже нам навести справки относительно возможности избавиться от Варшавского учебного округа. Ник. Гавр, очень совестился того, чтоб Вы не подумали, что Ваше письмо к нему от 1 мая9 было прямою причиною посылки денег, и уверял, что делает это чисто по дружескому к Вам расположению, которое Вы, конечно, не отвергнете, в чем бы оно ни проявлялось...

Я теперь еще не имею квартиры в городе и потому не могу написать своего адреса. Пишите -- на углу Литейной и Бассейной, в доме Краевского, в квартире Некрасова. В июле надеюсь сыскать себе квартиру и надеюсь, что Вы не откажетесь у меня поселиться, если решитесь приехать в Петербург. Отыскать меня Вы можете, спросивши в квартире Некрасова, или у Чернышевских, или, наконец, в конторе "Современника", в книжном магазине Давыдова, на Невском, против Аничкова дворца.

Ваш весь Н. Добролюбов.

1* То есть каверзы, по выражению Давыдова, -- это были докладные записки о состоянии, в какое приведен Педагогический| институт управлением Давыдова.

2* Товарищ министра народного просвещения, заведывавший делами по Педагогическому институту.