Ваш Н. Добролюбов.
210. С. Т. СЛАВУТИНСКОМУ
Ноябрь 1859. Петербург
...Скажите, кто это соврал Вам, что Палаузова сменили за "Бубенчикова".1 Его за это не могли сменить уже и потому, что он не пропустил, а запретил этот роман. Потом через месяц уже комитетом и попечителем разрешены отрывки из него, кое-как сшитые, -- которые потому и показались Вам бездарными. Но мне кажется, что здесь все-таки много горькой правды, много знания жизни и что "Бубенчиков" не уступит очень многим из обличительных повестей. Палаузова же сменили за многие вещи -- за какую-то фразу в "Иллюстрации",2 за какие-то стихи Розенгейма, за "Опричника",3 а главное -- как он сам говорит -- вследствие некоторых чиновнических интриг.
Очень Вам благодарен за присылку мне "Русской газеты". Скажите, каково ее положение? Ей ведь пророчили гибель. Впрочем, в Москве предвещали погибель и "Современнику", а он процветает, и подписка уже идет на него, как ни на один журнал. А между тем наши знаменитости заметно отшатнулись от него,4 и в нынешнем году журнал пробавлялся по части знатных имен одним только Безобразовым5 (после "Дворянского гнезда"). Впрочем, в No 1 следующего года должна быть комедия Островского "Сон на Волге", которую он теперь оканчивает,6 и очень блестящая статья Тургенева "Гамлет и Дон-Кихот".7 Тут же начнется и Костомарова "Домашняя жизнь XVII в." -- вещь действительно любопытная, очень подробная и очень объемистая...8
211. А. П. ЗЛАТОВРАТСКОМУ
16 ноября -- 16 декабря 1859. Петербург
16 ноября 59 г.
Обещался ты мне писать, Александр Петрович, не дожидаясь моего письма, а между тем обещания не исполнил. Что с тобою делается? Как идет твоя рязанская жизнь? Что ваше общественное мнение и пр.? Помнится, ты хотел сообщать мне разные подробности на этот счет, и я очень желал бы знать их, особенно теперь, когда к возбуждению толков есть так много поводов. Уважь, пожалуйста, пришли что-нибудь рязанское.
Наши дела здесь идут плоховато: крутой поворот ко времени докрымскому совершается быстро, и никто не может остановить его. Разумеется, за всех и прежде всего платится литература. Я бы не стал говорить о ней, потому что ее стеснения слишком ничтожны в сравнении с общей ретроградной реакцией; но, во-первых, она мне ближе известна, а во-вторых, на ней отражаются все попятные шаги всех министерств. Поэтому скажу тебе несколько слов. Чтобы не пускаться вдаль, расскажу тебе судьбу последних нумеров "Современника". На сентябрь набран был роман Филиппова "Полицмейстер Бубенчиков". Объем его был 11 листов печатных. Один цензор -- Оберт -- его запретил; но в это самое время его отстранили от "Современника" за пропуск рецензии Акта 30-летия института.1 Другой цензор -- Палаузов -- тоже затруднился и внес роман в комитет. Комитет возвратил с требованием переделки, так, чтобы не было тут ни губернатора, ни других важных лиц. Переделали, потом цензура еще оборвала, и роман мог явиться только через полтора месяца (уже в октябрьской книжке), потерявши почти 1/3, конечно, самую сильную... Между тем сентябрьская книжка наполнилась мелкими статейками, для замещения романа; и из этих статеек запрещено несколько. Например, статья "О дворовых" запрещена министерством внутренних дел, на том основании, что она "несогласна с видами правительства". А в ней говорилось, что так как дворовые землей не владеют, а теперь дело идет о земле, то нельзя ли с ними порешить поскорее, дав им свободу приписываться, и пр. Статья о современном состоянии Франции запрещена потому, что (будто бы) Наполеон присылал нарочного жаловаться на статью Павлова в "Русском вестнике"2 и что поэтому запрещено о нем отзываться дурно, -- да, кроме того, перед тем была цензурная история из-за статейки "Инвалида" о Виллафранкском мире3 (вследствие чего он перестал помещать у себя "общие обозрения" политические). Статья о трезвости4 ходила два месяца по цензурам и наконец пропущена, утратив заглавие ("Народное дело") и третью долю текста -- все, что говорилось об откупщиках и об отношении откупа к народу. Об откупах, видишь ли, говорить нехорошо -- тоже не ладится с видами министерства финансов. Федоровский хотел отвечать Кокореву5 и для начала послал было один документик в "СПб. ведомости": не позволили напечатать. Для октябрьской книжки была набрана статья "Каторжники".6 Ее отправили в Сибирский комитет, к Буткову;7 Бутков пропустил, заметив, что большая часть статьи относится не к нему, а к ведомствам министерства внутренних дел, юстиции и духовного. Послали в министерство внутренних дел; там пропустили на том условии, ежели автор берет на себя ответственность за все, что говорит о чиновниках. Потом в юстицию, там согласились; духовные тоже пропустили. К ним относились места о раскольниках. Впрочем, нет: тут вышла забавная история. Каждый цензор, разумеется, помарывал кое-что в статье (она была 4 1/2 листа; увидим, много ли останется); духовный же, арх. Федор,8 вымарал все, что было о раскольниках, да и подписал: "со стороны духовной цензуры нет препятствия". Получив от Федора, мы думали, что наконец можно будет печатать статью -- хоть уж в ноябрьской книжке. Не тут-то было: нужно было отправлять к военному и финансовому цензору. Места, относящиеся к военной цензуре, мы сами вымарали, чтобы ускорить дело. После финансовой цензуры думали -- конец. Ничего не бывало: цензор потащил-таки статью в цензурный комитет, а цензурный комитет решил представить в Главное управление цензуры, и книжка опять выйдет без этой статьи. Неизвестно, попадет ли она и в декабрь.