38* То есть сын ваш студент Главного педагогического института Н. Добролюбов.
30* Опасение, что Иеремия будет досадовать на поступление Николая Александровича в институт, оказалось напрасным, как и мог бы предвидеть на месте Николая Александровича каждый, не запугивавший себя фантастическими страхами всяческих нравственных наказаний за мнимое преступление. Через несколько дней Николай Александрович узнал из письма о. Антония, что Иеремия в первые минуты, не сообразив дела, вздумал было, по своему характеру, поворчать, но тут же рассудил, что известие, на которое он стал ворчать, приятно для него, и высказал удовольствие успехом, с каким выдержал экзамен в высшее светское учебное заведение воспитанник семинарии, находившейся под его начальством.
40* "Антонина Александровна", "Анне Александровне" -- шутливая почтительность выражений.
13. M. И. БЛАГООБРАЗОВУ
11 сентября 1853. Петербург
11 сент. 1853 г.
О тебе уж я знаю наизусть, mein liebster Bruder,1 что не будешь сердиться за долгое молчанье. Право, брат, нечего писать. Пожалуй, ведь я напишу, что здесь, например, носится слух, будто единственная причина будущей войны Россиис Турцией состоит в том, что в Турции христиан называют собаками, а в России собак зовут султанами; но что же будет хорошего в этом и подобных сказаниях? Тем более что отсюда нельзя вывести никакого утешительного заключения касательно турецкого табаку... Можно бы взять предмет и поближе ко мне, да вот в чем беда: у меня недостанет потребного для такого дела вдохновения и поэтического жара. Жалею, право, что я такой черствый человек... Целый месяц в Петербурге, и ни строчки о нем не сказал никому в своих письмах. Я раз пятьдесят по крайней мере прошел насквозь весь Невский проспект, гулял по гранитной набережной, переходил висячие мосты, глазел на Исакия, был в Летнем саду, в Казанском соборе, созерцал картины Тициана и Рубенса, и -- все это произвело на меня весьма ничтожное впечатление. Только однажды вечером вид взволнованной Невы несколько поразил меня, и то более потому, что я стоял в это время на мосту, который колебался под моими ногами и будто двигался с своего места, так что я вздрогнул в первый раз, как приметил это движение. Был я здесь и в театре, видел Каратыгина, Мартынова, Максимова2 и др. Игра Каратыгина сначала заставила меня забыть, что я в театре и что это -- игра: так просто и естественно выходит у него каждое слово. Потому я не вдруг даже понял, как много таланта и труда нужно для такой игры: мне казалось это так просто, что не за что и хвалить Каратыгина. Уже по приходе домой раскусил я загадку. Ну-с, что же еще?.. Да, все-таки об институте. Кстати же я не описывал еще порядка моей нынешней жизни (я предполагаю, что ты читал мои прежние письма, не к тебе писанные).
В шесть часов раздается пронзительный звонок, и я встаю. Одевшись и умывшись, иду в камеру и принимаюсь за дело -- до половины девятого. В это время -- новый звонок, и все идем завтракать. На завтрак дается обыкновенно булка и кружка молока -- сырого или вареного; я беру обыкновенно сырое. Пред завтраком читаются утренние молитвы, дневные -- апостол и евангелие. Потом в девять часов начинаются лекции, каждая по полтора часа. В двенадцать часов приносят оловянное блюдо, нагруженное ломтями черного хлеба: это еще завтрак или полдник. Потом опять лекции продолжаются до трех часов. До обеда обыкновенно быв(ает) четыре лекции. В три часа обед, на котором быв<ает> три блюда, а после обеда до четырех с половиной мы можем и даже почти должны гулять по городу. В половине четвертого еще лекция -- до шести часов. В шесть часов пьем чай -- свой, а не казенный. В восемь с половиной ужин из двух кушаний. В десять спать отправляемся, как вот и теперь сейчас отправлюсь. Прощай, брат, спокойной ночи. Пиши ко мне, пожалуйста, что-нибудь.
Желаю всех благ и наслаждений, радостей и веселостей тетушке Фавсте Васильевне1* на многая лета.
Скажите,2* что я помню и люблю по-прежнему всех родных и знакомых наших. Луке Ивановичу и Варваре Васильевне я, кажется, скоро буду писать особо.