Август, после 25, 1856. Петербург

Поставленный в крайне затруднительное положение обстоятельствами, недавно случившимися в Главном педагогическом институте и имевшими для меня весьма тягостные последствия, осмеливаюсь обратиться к Вашему сиятельству с покорнейшею просьбою об оправдании и защите.

Вашему сиятельству известны многие жалобы студентов института, в особенности на экономическую часть его управления. Вам, конечно, небезызвестно и то, что жалобы эти имели некоторое действие; с 19 числа августа месяца сего года в институте начало исполняться постановление устава 1828 г. о том, чтобы студенты сами принимали провизию, выдаваемую для их стола, и с этого времени стол действительно сделался лучше. Его превосходительство г. директор института сам показал живую готовность преследовать злоупотребления и несколько раз при студентах (которые могут это засвидетельствовать) упрекал в воровстве повара и в не-смотрении эконома. В это самое время оказалась у меня и еще у нескольких студентов надобность в ключах для запирания своих шкафов и ящиков; мы просили об этом свое начальство, и ключи к замкам были приделаны, несмотря на предварительные отговорки эконома. С живым удовольствием и благодарностью видя столь ревностное старание исправлять вкравшиеся неустройства и желая, с своей стороны, по мере и возможности содействовать благому стремлению, студенты сочли себя вправе представить на благоусмотрение начальства и свои собственные замечания о том, что их непосредственно касается. Таким образом, находя, что прием дежурным провизии и записывание в книгу количества ее все еще не вполне обеспечивают качество стола студентов (так как о качестве ппщп ничего не пишется в книге, данной дежурному студенту), студенты 4-го н 3-го курса, которым в последнее время предоставлено было дежурство в кухне, решились, с общего согласия, просить правление института о том, чтобы в книге этой заведена была особая графа, в которой бы дежурный студент мог записывать, всем ли студенты довольны в своем столе, и если недовольны, то чем именно. 25 августа просьба была написана, прочитана всеми студентами, исправлена, подписана всеми почти бывшими налицо студентами и потом, переписанная, уже без подписей, подана в правление института;1 подача этой просьбы случайно выпала на мою долю. В тот же день я был призван в правление, и г. директор начал представлять мне прошение студентов тяжким преступлением, обвиняя притом во всем деле меня одного. На все мои оправдания и объяснения оп сказал мне, что обвиняюсь именно я потому, что давно замечен в возмутительном характере и негодном поведении, в доказательство чего он выставлял два факта: один, случившийся полтора года тому назад,2 в котором я давно уже раскаялся, получил прощение и который, кажется, успел загладить, и другой -- тот, что я осмелился просить о выдаче мне ключа к шкафу. Напрасно пытался я оправдаться: г. директор представлял дело в столь мрачном виде, что даже вооружил против меня бывшего при этом г. инспектора института, которого благодетельное и навсегда дорогое для меня участие в судьбе моего семейства заставляет меня особенно дорожить его мнением. В заключение г. директор сказал мне, что так как я осмелился быть недовольным, то и мною не могут быть довольными, так как я осмелился находить зло, то и во мне будут искать зла, и при первом малейшем проступке против институтских правил я буду выгнан из института.

Столь неожиданное для меня и столь решительное объявление вынуждает меня беспокоить своею просьбою Ваше сиятельство. Прежде всего смею объяснить, что прошение, за которое пострадал я, было действительно написано с общего решения всех студентов, что могут доказать их подписи на черновой бумаге. Что же касается до моего поведения, то умоляю Ваше сиятельство: 1) приказать сделать справки в ежедневных кондуитных списках за три года, где мне почти всегда ставился полный балл 5 (хотя в общих полугодовых списках и являлось по неизвестным мне причинам -- 4 и 4 1/2), 2) обратить внимание на в высшей степени лестный отзыв, сделанный, обо мне начальством института не далее четырех месяцев тому назад, по поводу дела о моем семействе, 3) сделать справки -- как у моих товарищей, так и у гувернеров, которые, постоянно бывая с студентами, скорее всех могли бы заметить признаки буйного и возмутительного характера. Я вполне уверен, что при строжайшем исследовании я окажусь вполне чистым и благонравным перед беспристрастным судом. Но при всем том, имея в виду ясно выраженное обещание г. директора выгнать меня, я не могу быть уверенным, что в продолжение целого года, который остается мне провести в институте, никогда не подам повода заметить меня в упущении какой-нибудь мелочи, особенно если за этими мелочами будут нарочито следить. И наконец, если бы даже я мог выйти из этого испытания вполне безукоризненным, то я не чувствую в себе довольно сил для того, чтобы вынести безвредно целый год такой жизни. По всем этим уважениям я беру смелость умолять Ваше сиятельство о позволении мне перейти в СПб. университет, и, если возможно, с тем, чтобы мне были выдаваемы в виде стипендии 143 р. сер. -- деньги, назначенные для годового содержания моего в институте. Если же я не буду иметь счастия удостоиться этой милости, то покорнейше прошу перевести меня в университет даже без всякой стипендии, с сохранением, впрочем, всех моих обязательств службы по министерству народного просвещения. Наконец, если невозможно сделать и этого, я решаюсь просить министерство о том, чтобы меня по правам, студентам института в IV курсе присвоенным, уволили теперь же из института с званием младшего учителя. Этою милостию мне дается возможность через год держать экзамен на звание старшего учителя и таким образом сравняться с моими товарищами, которые с этим званием должны окончить курс в институте в следующем году.

8. ДИРЕКТОРУ ПЕНЗЕНСКОЙ ГИМНАЗИИ (В. А. ЛУБКИНУ)

Сентябрь -- октябрь 18S6. Петербург

Милостивый государь!

Вы, без сомнения, получили уже от директора Педагогического института письмо, присланное к нему из Пензы,1 с его ответом. В его ответе находится оправдание от всех обвинений, взводимых в этом письме на студентов института. Но студенты стыдятся, что защита их интересов досталась на долю человеку столь недостойному, и решаются сами сказать слово за себя. Директор наш прочитал нам как обвинение, так и свое оправдание, и мы спешим объяснить, что совсем не разделяем его точки зрения. Доказывать совершенства института тем, что в нем есть ученые профессоры и что из него в 28 лет вышел десяток порядочных людей, может, конечно, только тот, кто не имеет сказать ничего существенного в его защиту. Свидетельствоваться "Описанием" института -- значит только отдавать себя на посмеяние всех благомыслящих людей, в чем Вы можете удостовериться из рецензий этого описания, напечатанных в VIII No "Современника" нынешнего года2 и в XI No "Отечественных записок", 1855.3 Но студенты института тем не менее имеют оправдания, гораздо более существенные и важные, нежели все жалкие, бесстыдно ложные, лишенные внутреннего содержания фразы Давыдова.

Прежде всего скажем, что мы, студенты нового времени, люди молодого поколения, сами более всех видим те гадости, те злоупотребления, которыми отличается институт в последнее время. И мы не только не оскорбляемся негодованием пензенского общества, но еще радуемся, находя в нем сильного союзника в наших собственных усилиях к уничтожению зла. Мы всегда гласно говорили пред обществом и даже пред высшим начальством, что нынешний институтский порядок не может привести ни к чему доброму; и в жалобах своих мы представляли в возможности то же самое, что пензенское письмо описывает уже случившимся в действительности. Из этого письма министерство может увидеть, что были правы мы, а не наши ближайшие начальники, на которых одних лежит ответственность за все тяжкое, неискупимое зло, которое потерпела Россия от института...

Нам грустно самим раскрывать мрачную картину институтской жизни. Но правдивое описание ее, без сомнения, может оправдать студентов гораздо более, нежели официальное "Описание", присланное Вам Давыдовым.