Но все прочие занятия у нас отличаются весьма мирным характером. Разве Устрялов иногда разгуляется и завяжет полемику с Карамзиным, а иногда отделает какого-нибудь Эверса,3 Лерберга, Байера, порешит, что Соловьеву4 такая ошибка непростительна, что исследование Морошкина5 никуда не годится и т. п. Да еще, случается, Срезневский делает грозные нападения на все существующие грамматики и разбивает их в пух и прах. Сначала еще Штейнман, читающий греческую словесность, горячился, доказывая, что нужно произносить по-гречески не л о гос, ла о с, 1* а лёгос, ля о с, не типто, а тюпто, и подобные вещи. Сначала было дико, но потом все мы2* привыкли, и нападения Штейнмана, человека действительно очень крикливого, сделались реже...

А тут уже следуют самые мирные люди. Во-первых, батюшка3* -- протоиерей Солярский,6 имеющий еще несколько характеристических прозваний, которые неудобны для письма. Он по закону божию задает нам урки,4* от сих до сих,5* отмечает по нескольку строчек, которые можно выпустить, вообще -- как быть семинарист, поучившийся в академии и считающий высшим достоинством студента твердое зубрение истории Богданова,7 догматики Антония8 и психологии -- его собственного, домашнего произведения. Потом Бессер 9 -- немец, очень, говорят, неглупый, и действительно очень бойко говорящий на немецком диалекте, но весьма убого на российском. Между тем он имеет претензию на русский язык и читает лекции политической экономии по-русски. Потеха, когда его лекция приходит!.. Зато в руководство нам по этому предмету дан "Опыт о народном богатстве" Бутовского -- пренелепая книга...10 Это -- темные стороны нашего института, который во всех других отношениях почти не за что похаять.

Порядок учения у нас такой. Приходит профессор, читает лекцию -- кроме батюшки и еще одного новенького, все наизусть; студенты записывают и потом, по очереди, составляют лекцию, переписывают и подают для просмотра профессору, который читает ее в классе, поправляет и потом уже сдает для всеобщего употребления. Кажется, не велика вещь написать то, что говорил профессор, но немногим удается хорошо сделать это дело. Тут главное не в том, чтобы скоро писать, потому что записать все, что говорится, слово в слово, нет человеческой возможности, каким бы скорописным талантом ни обладал студент. Нужно только малую толику довольно быстрого соображения, чтобы записывать именно то, что нужно, и выбирать из сотни слов -- десять, которые вполне выражали бы высказанную профессором мысль. Многие в этих лекциях врут неимоверным образом, особенно семинаристы, для которых славянская филология, история русского языка, русское государственное право -- всё вещи неслыханные. Я составлял уже лекцию одному профессору,11 и он заметил мне, что моя лекция хорошо составлена. Вообще, за исключением языков, я по всем предметам здесь -- очень не из последних.

Прощай, брат; отвечай мне хоть на это письмо; ты что-то ленишься. Кланяйся нашим, скажи, что я здоров, и пр. Письмо из дому получил 20-го числа.12

Н. Добролюбов.

Вот, брат, беду-то было сделал. Все время, пока писал, помнил о достоуважаемой моей тетушке, твоей матушке, а как дописал, и позабыл. К счастию, вспомнил вовремя. Передай ей от меня глубочайшее почтение, нелицемерную душевную привязанность, всегдашнюю память, и пр., и пр. Желаю Вам всех радостей.

1* Как произносили в семинариях.

2* Семинаристы, составлявшие большинство студентов филологического отделения института.

3* Профессор богословия.

4* "Урки" вместо уроки -- так говорили полубезграмотные учителя низших школ; да и у них уж выходила тогда из обычая эта форма слова; Солярский, очевидно, смешил студентов, употребляя се.