7* Свое письмо к Михаилу Ивановичу
8* Николай Александрович называет либеральным только в шутку, в смысле "веселое, чуждое церемонных уверений в почтении".
24. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ
18 ноября 1853. Петербург
18 XI/ 1853. Спбург
Еще дела поубыло немножко, и, конечно, я тотчас пользуюсь временем, чтобы писать к Вам, любимые папаша и мамаша, потому что для меня самого необыкновенно приятно бывает думать, что Вы спокойны и нисколько не тревожитесь обо мне. На этот раз особенно я могу успокоить Вас, так как я совершенно спокоен, весел, здоров и доволен...
В субботу, как я заранее писал к Вам, пришлось мне отвечать Устрялову. Тут случилось обстоятельство, которое я не считаю совсем обыкновенным и которому подобные примечал уже не раз в своей жизни... Я все думаю, что Ваши молитвы хранят меня... Дело вот в чем: Вы не будете скучать, если я стану писать подробно; другие могут не читать этого письма... Устрялов месяца два толковал нам об источниках русской истории и несколько классов спрашивал об этом студентов, преимущественно о летописях. На субботу он назначил тоже -- об источниках и далее. Все читали об источниках; я знал превосходно, потому что постоянно слушал и писал в классе, да еще читал кое-что по этому предмету. Действительно, профессор пришел и спросил одного студента о летописи. Потом спрашивает меня и говорит: "Скажите об основании Руси, и первоначально о норманнах..." Я испугался; вот тебе и добросовестное занятие -- подумал я! По истории Устрялова я не мог прочитать этой огромной статьи и положил, что горестная участь ждет меня... Надобно еще знать, что первая репетиция Устрялова имеет здесь чрезвычайное значение: его голос сильнее всех на конференции, а первое впечатление установляет взгляд на студента в продолжение всего курса... Но с утра я молился об ответе; в этом критическом положении я вспомнил о молитве -- и дрожащим голосом начал читать о норманнах... Но только сказал я несколько строк, как профессор остановил меня и заставил пересказать и разобрать разные мнения о том, откуда пошла русская земля. Эти мнения он разбирал в классе, а я, как сказал уже, постоянно слушал его -- и потому ответил очень удачно, так что по окончании нашей беседы Устрялов сказал мне: "Хорошо, сударь; видно, что занимался..." И к этому еще прибавьте то обстоятельство, что после меня опять начал он спрашивать об источниках, и опять пошли толковать о Прокопии и Маврикии, Герберштейне и Павле Иовии,1 которых я так хорошо знал, но о которых не удалось мне отвечать, как будто нарочно для того, чтобы предохранить меня от ложной гордости и показать, на кого всегда я должен надеяться... И я счастлив теперь тем, что сознал эту истину.
Для всякого другого, даже самого близкого ко мне человека это обстоятельство само по себе неважно; но я рассказываю Вам его потому, что из самого рассказа Вы можете видеть мою настроенность...
А, право, здесь больше благочестия, чем в академии. Батюшка ** немного мудрит у нас,2* но главные истины христианства все-таки ясны для нас. Мы с большим благоговением смотрим на все священное именно потому, что оно далеко от нас. Для студента академии, которого часто из-под палки заставляют учить наизусть мертвую букву закона и находить таинственное знаменование в каждой цепочке кадила, в каждой ленточке поручей, -- все это делается уже слишком обыкновенным, -- чтобы не сказать -- пошлым, -- и они очень неприлично ведут себя в этом отношении. Например, недавно в здешней Духовной академии один иеромонах, Никанор, был уволен от преподавания введения в богословие именно за вольномыслие... Этот Никон -- товарищ Ал. Ан. Крылову: от него можете узнать об этом человеке.
Я, впрочем, давно уже не был в Духовной академии, да не знаю, скоро ли и пойду. Верный Вашим предостережениям, мамаша, я не решаюсь еще идти через Неву, которая нынче только стала. Наш институт ведь на Васильевском славном острове...2 На днях я переезжал через Неву на ту сторону, и уже льды, шедшие из Ладожского озера, очень густо лежали на реке; ныне, говорят, ходили через Неву... Впрочем -- в случае надобности у нас есть Благовещенский мост,3 который, однако, довольно далеко.