Н. Добролюбов.

29. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

28 -- 29 декабря 1853. Петербург

28-9 дек. 1853 г.

В последнем письме моем я нагородил Вам, мои бесценные папаша и мамаша, какой-то, кажется, чепухи.1* Это оттого, что писал я к Вам из больницы, хотя почти совершенно здоровый. Дело вот в чем. В воскресенье, 20-го числа, я ходил в Духовную академию и заходил, между прочим, на старую квартиру свою. Там напился я кофе, потом у о. Макария застал чай. Это смешение как-то нехорошо на меня подействовало; я пошел было, но почувствовал, что идти мне трудно, взял извозчика, но при этом подвергся другой крайности: сидя без движения, я перезяб. Пришедши домой, я почувствовал резь в животе и головную боль и должен был идти в больницу. Можно было бы, правда, обойтись и без этого; но у нас на этот счет как-то строго. Чуть почувствовал себя дурно -- ступай в больницу, иначе директор узнает и даст нагоняй: что вы не бережетесь да что вы не хотите предупредить болезнь и т. п. Таким образом, 21-е число я пробыл в больнице: там меня потчевали овсянкой, мятой и прочими снадобьями. Тут у меня, не знаю отчего-то, распухли десны; я показал подлекарю... "Ничего, говорит, мы его вынем". И привяжись ко мне, старый шут! -- дай ему зуб выдернуть. Насилу отделался от него... На другой день я вышел из больницы... 23-го после первых лекций нас отпустили... К болезни моей нужно еще прибавить потерю перчаток.2* Не правда ли, чрезвычайно странно потерять дорогою перчатки. Но со мной это случилось. Я должен уже ныне носить перчатки, потому что это принадлежит тоже к форме студентской; но при всяком удобном случае я освобождаю себя от этого бремени и кладу перчатки в карман или держу в руке, на случай, если вдруг придется отдать честь кому-нибудь. После этого объяснения Вы уже легко поймете, как мог я второпях вытащить из кармана перчатки вместе с платком и обронить их на дороге. Еще прежде, когда я не привык к новой форме и не знал местоположение карманов в мундире, случилось мне обронить таким же образом шелковый носовой платок, а другой такой же у меня вытащили особого рода искусники в Москве, в Успенском, кажется, соборе. Вот Вам, кстати, маленький перечень моих потерь. 25-е число я провел несколько скучно, потому что не имел никакого известия из Нижнего. Но 26-го числа я получил с городской почты записку, в которой Э. X. Панова1 просила меня прийти по адресу. Я пошел, вхожу в гостиницу, спрашиваю человека: "Здесь остановилась г-жа Панова?" -- и получаю в ответ, что она сейчас прошла мимо меня. Я поскорее сбежал вниз, представился, она тотчас воротилась, отыскала Вашу посылочку2 и спросила, что же ей сказать Вам от меня. Мне не хотелось давать ей каких-нибудь поручений, и я просто ответил, что сам буду писать к Вам на днях. После того, однако, я просил позволения еще раз когда-нибудь побывать у ней, только не знаю, соберусь ли. Мы поговорили с ней минут пять; она восхищается Володей... Я Вам как нельзя более благодарен, папаша, за Вашу заботливость обо мне: Вы даже прежде прошения ведаете, яко требуется сих всех в этом блестящем и холодном городе.3 А какой холод стоит здесь с первого дня праздника доселе! Просто замерз бы, если бы издали не согревала меня горячая любовь родимых папаши и мамаши!.. С тех пор как узнал я, что Вы здоровы и спокойны, и сам я стал гораздо спокойнее. Вчера я подвергался маленькой опасности, но дело обошлось благополучно. Именно, я вчера отправился с утра в Духовную академию, побыл там немного, потом пошел с Журавлевым к А. П. Соколову, профессору здешней семинарии. Он нанимает недалеко от академии уютненькую и чистенькую квартирку, со столом и прислугою, и платит за все целковых четырнадцать. О своем перемещении он совсем, по-видимому, не тужит и все собирается выйти во священники, куда-нибудь за границу. От Ал. П. пошли мы к Н. И. Глориантову.3* Этот имеет квартирку казенную, еще меньше, чем у Ал. П.: у того две комнаты с половиною, а у этого только полторы, да и то пустые. Несмотря на то, я у него довольно весело провел часа четыре: пил чай, поужинал на дорогу и пошел домой... Но у Ник. Ив. нет часов, и потому я запоздал у него: когда я пошел, был уже десятый час. Если бы пройти через лавру, то я, конечно, успел бы прийти вовремя: у нас ворота запирают в одиннадцать часов, а от академии до института считается немного более часа пути. Но я бросился к монастырским воротам: заперто... Должен был обходить различными проулками, прошел несколько, дошел до Черной речки, а из нее и не знаю как выбраться... Поплутал, поплутал -- и решил, что так как в институт к сроку уже не успею явиться (а уж после одиннадцати часов достучаться нет никакой возможности; недавно один из наших, возвратившись поздно из театра, должен был ночевать в гостинице), так я и решил, что поэтому лучше воротиться назад. И остался ночевать у Глориантова. Если бы узнали об этом в институте, было бы дурно: засадили бы под арест дня на три. Но я рассчитывал, что в этот день будет дежурным надзиратель, который меня не знает. В учебное время бывает обыкновенно два дежурных надзирателя -- один у старших и один у младших студентов, и они так и чередуются по два (всех их шесть); а в святки, когда многие отпущены, на обеих половинах остается один надзиратель. Как я рассчитывал, так и случилось, и я поутру воротился домой, никем не примеченный. Зато утро у Ник. Ив. напомнило мне счастливый домашний круг, от которого я так рано оторвался. Представьте: я лег спать с не совсем спокойным духом, но, несмотря на то, проспал очень спокойно до восьми часов. Просыпаюсь и слышу: в смежной комнатке шипит самовар, стучат чашками, мимо моей постели пробирается солдат4* с булками, чухонским маслом и сливками... И вспомнил я, как мы с Вами, милая мамаша, пили, бывало, чай в светлые праздники, пришедши от обедни, в то время как папаша трудился для нас... Вспомнил я и белую чистую скатерть, и светлый шумящий самовар на столе, и чашки кругом самовара, и всех нас кругом чашек, занятых милыми домашними мелочами, проказами Вани, шалостями Володи, обучением Юленьки, которая теперь, верно, очень прилежно учится, или исправлением Ниночки, которая теперь, верно, уже в этом не нуждается. Вот, может быть, через полгода еще приеду и я посмотреть на всех их, если правда то, что говорят здесь о пароходном сообщении от Твери до Нижнего. Тогда за 10 целковых можно будет доставить себе удовольствие путешествия и свидания с родными. Нельзя ли узнать, правда ли это и действительно ли постоянное пароходство откроется с будущего4 года? Мы уже строим у безделья множество планов с тверяками, ярославцами и костромичами.

Поздравляю Вас с Новым годом, желаю Вам хорошего нового и уничтожения худого старого, если оно у Вас было или есть теперь, чего, впрочем, не дай господи!.. Вместе с тем поздравляю со днем рождения Анночку и Ниночку,5 желаю им жить дружно и весело.

Во втором часу ныне я ходил по залам Императорской библиотеки: этот осмотр бывает каждый вторник, но мне первый раз еще удалось быть там в этот день и час, назначенный для осмотра. Видел я там множество старых книг и рукописей, на всех возможных языках, на пергамене, пальмовых листах и папирусе, видел превосходные эстампы, редкие переплеты, автографы и подписи многих великих людей, ученых, литераторов и даже царственных особ. Между прочим выставлены тут и два опыта каллиграфии ныне царствующего императора: одно письмо к его нянюшке, по линейкам, крупно, всего шесть строк, 1803 года, и другой опыт-- пропись, писанная в 1808 году. Это уже писано гораздо лучше. Тут же и несколько его подписей, 1850, 1852 годов. Если в понедельник не будет у нас лекций, пойду осматривать Румянцевский музеум.6

На днях как-то хотел я посмотреть "Ревизора" на Александрийском театре; согласились шестеро взять ложу, пошли накануне за билетом: нет билетов. Место за креслами -- тоже нет. Место в галерее, 70 коп. сер., тоже не успели захватить. Просто драка у кассы из-за билетов. Оставались места в 25 коп. сер., но туда студенты не могут и не смеют ходить: неприлично!

Н. Добролюбов.

1* Эти слова относятся, во-первых, к тому, что в предыдущем письме передавался слух о неблагоприятном для нас обороте дел на театре войны, во-вторых, к рассуждениям по поводу того, что Иеремия, не спросясь хозяина книги, данной ему на прочтение, отослал ее в библиотеку Арзамасского духовного училища. Николай Александрович в особенности тревожился опасениями за эти рассуждения и был прав, что находил их опасными для отца. Так или иначе, Иеремия мог услышать, что сын Александра Ивановича говорит о нем дурно в своих письмах к отцу; а если б Иеремия узнал это, то, разумеется, стал бы винить Александра Ивановича во внушении сыну непочтительных мыслей о нем.