2* Очевидно, что упоминанием о другой беде, потере перчаток, Николай Александрович хочет успокоить отца и мать, которых должно было встревожить то, что он провел несколько времени в больнице. Он хочет убедить их, что первая беда, болезнь, была такая же важная, как вторая, состоявшая в потере перчаток.
3* H. И. Глориантов был бакалавр (адъюнкт-профессор) Петербургской духовной академии. Он и А. П. Соколов, вероятно, воспитывались в Нижегородской семинарии. Оба они были еще молодые люди.
4* Отставной солдат, академический сторож, прислуживавший Н. И. Глориантову.
1854
30. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ
6 января 1854. Петербург
СПбург, 6 янв. 1854 г.
1854 год начался для меня веселее, чем я ожидал. В первый раз начертил я это число над строками Вашего письма, милая мамаша, -- письма, которое было получено мною как раз в самое утро Нового года.1 Я отметил, как всегда, на верху письма время, когда оно получено, и при этом вспомнил, что у нас уже 1854-й, который суждено мне начать вдали от родных и близких, в который ждут меня новые труды и испытания, неведомые радости и, может быть, непредвидимые горести... Против воли как-то задумаешься, когда прервется эта нить, которая шла так ровно, до самого конца, день за днем, когда уничтожится грань, отделяющая один год от другого, до самого последнего часа 31 декабря... Мысленно послал я Вам тысячу искренних желаний всего доброго и, между прочим, порадовался тому, что к Новому году, вероятно, Вы получили уже мое письмо к Вам от 21 декабря. Если же нет, постарайтесь, пожалуйста, отыскать его на почте: нехорошо, если оно попадется в руки постороннего человека. С больной головой и в дурном расположении духа я наврал Вам о каких-то глупых политических слухах и -- главное -- что-то сказал о человеке,1* произвол которого много значит для Вас... Я бы не стал сомневаться в получении Вами моего письма, но меня навело на эти мысли Ваше уведомление, мамаша, что Вы посылали ко мне письма от 5-го и 16 декабря. Но я получил только последнее, а перед этим было от Вас письмо ко мне от 28 ноября: значит, нижегородская почтовая контора не совсем исправна. Святки кончились; завтра начнутся опять лекции. У нас, собственно, должны бы они начаться еще 2-го числа, но профессора не пришли, и директор уволил опять всех собравшихся студентов до 7-го. Из развлечений, которые особенно можно было позволить себе в неучебное время, скажу только о посещении мною Эрмитажа и Румянцевского музеума. В Эрмитаже пробыл я часа четыре, но все не нагляделся достаточно и при первой возможности опять постараюсь сходить туда. Самое убранство этих зал удивляет непривычные глаза: мраморная лестница, золоченая мебель, малахитовые и порфировые столы -- все это показывает царское жилище. Но собственно богатство Эрмитажа составляют произведения искусств, живописи и ваяния. Тут и "Последний день Помпеи" нашего покойника Брюллова, и мадонны Рафаэля, и головки Рембрандта и Грёза, и пейзажи Берне, и портреты Рубенса и Тициана, тут и Ван Дик, и Доминикино, и Перуд-жино, и Караччи, и проч. и проч. знаменитые представители итальянской, фламандской, французской и русской школы. Это дивные произведения, о которых никакого понятия не дает ни печатный эстамп, ни мертвая ученическая копия, каких несколько случилось нам видать в прежнее время. Несколько зал в Эрмитаже занято древними и новыми медалями, деньгами всех веков и народов, медальонами -- с оттисками различных фигур из мифологии и истории, большею частию -- древней... Внизу находится собрание статуй; тут уже мы останавливались недолго: было довольно поздно и потому темно. Едва успели мы посмотреть на некоторые замечательнейшие произведения. В Румянцевском музеуме особенно интересен минералогический кабинет и множество предметов из животного царства: раковины, несколько чучел, зубы и ребро мамонта; также древние шлемы, кольчуги и пр., несколько простых произведений, корзин, поясов, игрушек и т. п. с Алеутских, Сандвичевых островов и др. Собрание денег и медалей, довольно богатое, уже не интересовало меня после того, что я видел в Эрмитаже. Это новости для меня, для Вас, вообще новости в моей жизни... Новости петербургские нечего и рассказывать: Петербург движется и кружится беспрерывно, каждый день он в новых положениях, каждый день стремится поймать на лету какую-нибудь новость, повертеть ее в руках и на языке, опошлить, превратить в давно всем известную истину и бросить без сожаления, чтобы повторить подобный процесс с другой, третьей и четвертой новостью. Давно ли, например, было Синопское сражение, а ныне у нас уже шумно толкуют, что под этим названием поставлена драма на здешнем театре...2 Завтра уже это не будет новостью, и что-нибудь другое займет здешних жителей. Недавно статейка преосвященного Филарета в "Христианском чтении",3 в первой книжке на нынешний год, возбудила опять толки о стологадании, но выходит, что почтенный пастырь напрасно беспокоится: над этим гаданием только шутят, и никто не думает, чтобы черти в самом дале говорили посредством столов... Но это в сторону... Давно собирался я спросить Вас, папаша, когда уволен и уволен ли я из духовного звания4 и не говорил ли чего по этому случаю наш преосвященный? Кстати, я очень рад, что мое поступление в институт не вызвало никаких неприятностей для Вас с этой стороны. Особенно поэтому-то радует меня всякое известие о хороших отношениях к Вам преосвященного. Недавно получил я письмо от Михаила Алексеевича с подробным описанием училищного и семинарского экзамена.5 Я очень виноват пред ним: вот уже на два письма я не отвечал ему.6 И многое множество таких долгов набралось у меня, по все как-то не хочется приняться, да, правду сказать, и расход лишний; хоть в неделю по одному лишнему письму -- наборчиво. Притом я все еще сочинения2* своего не кончил, а последний срок ему 15 января. Г-н Шершеневич славно надул меня своим переводом. Я взялся за поверку его, думая, что тут дела будет не так много, а принялся -- и увидел, что пришлось делать замечания решительно на каждый стих. Да я, впрочем, и рад: без этого дела просто тоска была бы в праздники; знакомые у меня, как Вам известно, находятся только в Духовной академии, но до нее от института пять верст. Профессор Касторский слишком серьезен, чтобы к нему ходить для развлечения, и слишком занят всегда, чтобы поучаться от него в его беседе... Так же, как и в институте, должен сидеть у него и читать что-нибудь. Потом -- пообедаешь, он ложится отдохнуть, или занимается, или идет в гости... Впрочем, с завтрашнего дня все мы будем сидеть дома, и мне не скучно будет, разве только по воскресеньям.
Н. Добролюбов.
1* Об Иеремии.