2* Это сочинение было -- сличение первой песни "Энеиды" в переводе г. Шершеневича с подлинником.
31. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ
9 января 1854. Петербург
СПб., 9 янв. 1854 г.
11-го числа madame Панова едет из Петербурга, и я не могу пропустить случая писать к Вам, мои бесценные папаша и мамаша. Недавно писал я к Вам, и нечего прибавить к тому, что Вы уже знаете из предыдущего письма моего. Начались у нас лекции, началась деятельность; опять все пошло своим чередом. Опять десять раз в день аккуратно пронзительный звонок докладывает нам о разных потребностях умственной и физической жизни; опять мы встаем поутру и читаем, сидим на лекциях и пишем, ходим после обеда по камере и читаем, сидим после ужина на своих местах и пишем, идем в 10 1/2 спать и на койках расправляем усталые члены. Славная жизнь, только, говорят, угрожает скорым геморроем. Я, впрочем, не слишком предаюсь обманчивой прелести занятий -- учебных и ученых... Вполне сознавая свои нравственные силы, готовый помериться в этом отношении с любым из товарищей, я, однако же, очень хорошо понимаю, что не могу гнаться за многими из них в отношении терпеливой усидчивости, которая для них ничего не стоит, а для меня может быть гибельна. Да и для чего хлопотать так много? Доселе мои скромные надежды осуществляются с избытком, и мне остается только идти прежним путем, не выбиваясь из сил, ровно и твердо...
Не знаю, правду ли говорят, но говорят, что нашего директора1 переводят от нас -- или в попечители Московского округа, или же, как недавно пошел слух, -- в сенаторы... На его место -- по иным -- назначен будет статский советник Шевырев,2 московский профессор, а по другим -- г. Рейц,3 инспектор школы правоведения. Что бы ни было, но, во всяком случае, жаль будет лишиться такого просвещенного, неутомимо деятельного, заботливого и благородного начальника... Нет пределов его внимательности, нельзя выразить всей его заботливости даже о будущей судьбе питомцев института. Он бывает у нас почти на каждой лекции, замечает всякую мелочь, каждый день спрашивает у наставников об успехах того или другого студента, обращает внимание даже на то, кто как пройдет и поклонится. Недавно старался он доставить студентам возможность и право поступать без экзамена в преподаватели военно-учебных заведений. Нужно заметить, что прежде можно было поступать туда преподавателем, только выдержавши предварительно особый -- и очень строгий -- экзамен. Теперь, говорят, -- утверждено это преимущество, по ходатайству директора, за студентами института...
Еще -- у нас определяется адъюнкт по греческому языку,4 грек, который, кажется, будет преподавать нам и ново греческий язык...
Кроме того, определен у нас новый надзиратель комнатный, некто г. Шпилевский. Он поляк, учился в здешней Духовной академии, кончил кандидатом, был где-то уездным учителем и теперь вышел в светское звание и определился к нам. Он известен немножко и в литературе. Довольно его статей можно найти в "Современнике" и "Москвитянине" 1850--1853 годов.5
Вечер 6 января провел я у Э. X. Пановой. Вы правду писали мне, что это прекрасная и добрая дама. Эта светская обходительность, соединенная с радушным участием и большою снисходительностью к моей робости, -- очаровали меня. Я был совершенно как у родных и так забылся, что просидел гораздо долее, нежели следовало. А в это время была больна дочь Э. X. А какие миленькие дети у них! Особенно младший сын -- такой бойкий и острый мальчик. Старший как-то солиднее и спокойнее. Оба они, кажется, отлично пойдут -- ив корпусе и на службе. Завтра опять я пойду к ним, конечно ненадолго, и проведу еще несколько приятных минут. Удивляюсь, что я их совсем почти не знал в Нижнем, кроме как только по Вашим прекрасным отзывам, папаша.
Радуюсь, что Вы все здоровы, мои родные, мои милые, -- и желаю Вам всего доброго надолго, надолго.