Ныне я хотел непременно писать к Вам, мой милый, добрый, несравненный папаша. Я знаю, что Вы и при своем тяжком горе грустите и заботитесь обо мне. Ныне, 29-го, получил я еще утешительное письмо Ваше1 со вложением листка "Нижегородских губернских ведомостей", несколько раз прочитал статью Пав. Иван.1* и не мог удержаться от слез... Я счастлив тем, что жизнь и смерть нашего чистого ангела, неоцененной нашей мамашеньки, возбуждают во всех, знавших ее, такое участие. После Вашего письма от 20 марта, полученного мною 25-го, я уже несколько известий получил о нашей горькой потере... Элпидифор Алексеич,2 у которого я был в воскресенье, слышал о ней от какого-то Знаменского, нижегородца, служащего в здешней консистории; отец Макарий получил известие о том же от о. Паисия; вчера один мой товарищ, Авенариус, сказал мне, что слышал об этом от Гильдебрандта... Все принимают участие, все стараются утешать меня... Я теперь довольно спокоен, хотя еще не могу надолго оторваться от печальной мысли. Пишу ли, читаю ли -- мне все представляется кроткий образ мамаши, встают в памяти воспоминания детства, и при мысли, что все это невозвратно исчезло, тяжко, тяжко ноет сердце... Но я стараюсь одолеть себя, я представляю Вашу любовь, папашенька, о которой и мамаша так часто писала мне; я воображаю маленьких сестер и братьев, которые теперь так нуждаются в подкреплении, утешении, думаю, что сам я должен Вас утешать и поддерживать в Вашей скорби, -- и моя печаль рассеивается, и остается только неизбежная тихая грусть. Я усердно молюсь за мамашу и надеюсь, что господь сподобит ее быть в селениях праведных, в неизреченной славе и блаженстве райском. Молитвы церкви восполнят недостатки ее, если какие отыщутся пред единым непогрешимым.
Ваше уведомление о болезни моей мамаши поразило меня не менее, даже, может быть, более, нежели самая весть о смерти ее. Так это было неожиданно, так много противоречило моим надеждам. В борьбе между страхом и надеждою провел я неделю, и когда все решилось, я сделался как-то туп к печали. Без слез, без мысли, без воспоминания, а просто с какой-то тяжестью в сердце часто оставался я по нескольку минут. К счастию, нашлись здесь два добрые человека, которые утешили меня. Один из них -- Радонежский,3 сын рыбинского протоиерея,-- сам очень хорошо знает всю силу подобной утраты: в прошлом году на одной неделе он лишился от холеры -- матери, бабушки, зятя и еще двух родственников. Поэтому он принял во мне живое участие и горевал вместе со мной, так как и его утрата еще очень, очень свежа... Другой из моих товарищей, Щеглов4 (Мих. Ал.5 учился в академии с его братом), человек очень умный и бойкий, прекрасно говорит и имеет стремления, до которых еще не может подняться большая часть наших студентов. Он много видал людей и света, имеет большую любознательность, даже любопытство, и стремится уяснить себе высокие вопросы о конечных причинах и целях бытия. В своих изысканиях и выводах он попадает иногда на ложный путь,2* но тем не менее нельзя не уважать в нем человека мыслящего, хотящего жить сознательно, а не бессмысленно... С глубокой проницательностью он понял мое положение, мой характер, мои чувства и утешил меня. Он сначала стал меня расспрашивать о моей матери, и в рыданиях моих при этом рассказе вылилась грусть моя, и мне стало легче. Без этого слезы задушили бы меня, сожгли бы сердце мое. Он насильно вытаскивал меня из института, и по целым часам ходили мы с ним по берегу Невы, текущей перед окнами института, и я освежался весенним ветром, облегчал тоску рассказом и жалобами. Он терпеливо слушал меня, давал мне высказаться, потом стал утешать, но утешать по-своему. Он не говорил мне ни о тленности земного, ни о непреложном законе судьбы и т. п. Он говорил мне: "Со смертью матери ты стал играть значительную роль в семействе; теперь ты один можешь больше всего поддерживать своего отца, который так много нужен всему семейству. Ты должен также наблюдать издали и за своими сестрами, за домашним устройством. Пиши к отцу как можно чаще, заведи переписку с твоими сестрами; пусть они сказывают тебе о всех мелочах домашней жизни. Ты можешь скорее, чем кто-нибудь другой, понять их нужды и желания; ты можешь даже быть посредником между ними и отцом". Такие советы и убеждения действительно вливали в меня мужество и отвлекали мысль мою от тяжкой потери к Вашему положению, папашенька, заставляли думать о живых более, чем о мертвых... Теперь благодаря бога я довольно спокоен, подкрепленный Вашими письмами, Вашим примером, Вашими молитвами... Я рад, что преосвященный так внимателен к Вам; это тоже может много утешить Вас...
Я думаю, что добрая наша бабенька утешает детей, делит с Вами горесть Вашу и также занимается хозяйством, которое не может быть оставлено на руки одной Ниночки,6 как она ни сметлива и умна в этих делах. Разумеется, бабеньке трудно управиться со всем этим, но что же делать? Кто же может заменить родной глаз, родное сердце в этом деле?.. Хорошо бы, если б тетушка Фавста Васильевна занялась иногда детьми, поучила бы их чему-нибудь, посмотрела бы за ними. Она совершенно знает все наше домашнее житье-бытье, она знакома со всеми нашими знакомыми, значит, иногда бы могла доставить детям развлечение, сходивши с ними куда-нибудь, когда Вы, мой милый папашенька, бываете заняты своими разнообразными, тяжкими трудами. Неужели наши родные будут иметь так мало участия, так мало любви, что не захотят сделать некоторого пожертвования, для того чтобы уменьшить сколько-нибудь для бедных детей незаменимую их потерю... Да и Вы сами ведь были бы этим много успокоены. Я, впрочем, вполне полагаюсь на Вас, мой добрый, милый, любящий папаша.
Обо мне прошу Вас не беспокоиться. Я пристроен уже, и мне остается только увенчать своими трудами и успехами Ваши бесчисленные заботы и попечения обо мне. Вы пишете, что ждете меня на вакацию: я с радостью поспешу утешить Вас и постараюсь заставить Вас забыть в объятиях сыновних Ваше горе, нашу общую невозвратимую утрату.
Вы еще пишете о статье Павла Ивановича, так дорогой для нас... Я не знаю, хорошо ли было бы видеть эту статью в фельетоне столичной газеты,7 наполняющемся обыкновенно рассказами о театрах, концертах, маскарадах, лотереях... Притом я и не имею средств передать ее куда-нибудь в газету. Да и к чему давать на позор света святые, заветные чувства, которые так милы, так дороги для нас и могут не иметь никакого значения для других... Нам довольно, что добрый наш П. И. принял такое участие в нашей горести, мы знаем об этом, есть у нас и печатный документ; мамаше теперь ничего этого не нужно, а что до других -- бог с ними... Я, впрочем, опасаюсь, папаша, что Вы лишили себя удовольствия иметь и читать этот листок, переславши его ко мне. Я буду беречь его, как святыню; но -- Вы как же?..
Н. Добролюбов.
P. S. Мне хотелось бы знать, прочла ли мамаша мои последние письма, при ее жизни полученные Вами 2 и 7 марта.
1* "Статья" эта была некролог Зинаиды Васильевны; "Пав. Иван.", автор статьи, -- быть может, протоиерей Павел Иванович Лебедев,8 назначенный по смерти Александра Ивановича одним из опекунов его детей. Судя по тому, как держал себя П. И. Лебедев в качестве опекуна, должно думать, что он был человек хороший и рассудительный.
2* Отвергает обычные понятия, которых еще держался тогда Николай Александрович.