1 апреля 1854. Петербург
1 апр. 1854 г.
Вы не отвечали на прежние письма мои к Вам, любезнейшая тетушка, Фавста Васильевна, и ты, мой друг Michel... Это, разумеется, и не нужно было в прежнее, счастливое время. Но теперь, умоляю Вас, пишите ко мне в ответ на письмо мое, пишите больше и подробнее. Опишите мне все мельчайшие обстоятельства, сопровождавшие грустную кончину мамаши, все, что она говорила и чувствовала перед смертью, задолго ли до родов стала замечать нездоровье, не расстроена ли была чем-нибудь особенно, не огорчалась ли, что нет долго писем от меня, не находила ли чего-нибудь неприятного в самых письмах, не имела ли каких-нибудь огорчений домашних. Все, все пишите мне, не скрывая ни малейшей правды. Не бойтесь растерзать мое сердце. Я хочу до конца вынести тяжкую пытку, посланную господом богом праведным.
От доброго папаши моего я не могу этого требовать: это значило бы наложить на него адскую работу. Я прошу Вас даже не сообщать ему этого письма... Умоляю Вас -- исполните же мою просьбу поскорее.
Потом к Вам же прибегаю я и с другой просьбой, просьбой священной и важной, которую Вы должны исполнить ради памяти сестры Вашей, столько Вас любившей... К Вам особенно обращаюсь я, тетушка, Вас умоляю о благодеянии, которое можете вы оказать жалким, истинно жалким сиротам. Я уверен, что мать моя на одре смерти, перед последним издыханием, отдавая в руки божий душу свою, молилась за них и, верно, поручила их Вам -- после отца... И я умоляю Вас теперь -- сделайте для них что можете. Может быть, Вы опасаетесь неприязненных отношений с кем-нибудь при этом деле... Но уверяю Вас, что папаша, для которого теперь всего дороже счастие детей, примет с живейшею благодарностью Ваше искреннее участие...1* Но если бы даже он и мог не оценить Ваших благодеяний, их оценят, поймут их бедные дети, которым во многом Вы можете быть вместо матери, их оценю я, с лишком семнадцать лет бывший свидетелем Ваших отношений к нашему дому... Я, право, не считаю мою просьбу слишком навязчивою: я уверен, что родственное чувство говорит в Вас сильнее, нежели может мой голос... И неужели не пробуждается в Вас жалость при виде этих малюток, которые теперь не знают еще даже и своих нужд, а узнавши, не будут знать, кому и как сказать о них? Может ли папаша сам входить в девичьи мелочи, разбирать, кому нужно сшить платьице, кому шляпочку, кому рубашечку, кого поучить шить, кого вязать, вышивать, кого сводить в гости к знакомым, что купить, чтобы подать на стол, если к самим будут гости? Папаша никогда этим не занимался, и если примется теперь, то, я думаю, -- все будет обходиться если и не хуже, то несравненно дороже. Бабенька тоже не может много помочь в этом деле. И неужели Вы, посмотрев на это расстройство, бросите его без внимания, помянете сестру, вздохнете, скажете, что при ней было лучше, и отойдете, сказавши: "Мое дело сторона!"... Я уверен в душе моей, что в Вас больше родственного великодушия, что Вы не перестанете делать добро бедным сестрам и братьям моим, даже если бы встретили какое-нибудь препятствие в нашем доме. Не чуждайтесь, не чуждайтесь, умоляю Вас, этих невинных, бедных детей. Если они теперь привыкают к бабушке, любят бабушку, которую редко видали прежде, неужели Вы не можете приобрести любви их, Вы, которую они и прежде так любили--любовью, наследованной от матери?.. Обяжите же на целый век наше семейство, заставьте и в отдалении, в трудах и в счастии, вспоминать Вас с любовью и благодарностью, как благодетельницу нашего дома.
Скоро надеюсь получить письмо от Вас, в котором Вы напишете мне также и о том, как ныне живут наши. Только не в общих чертах, а поподробнее -- все, что Вы заметили, что Вам кажется хорошего или нехорошего в этом устройстве... Вам ведь ближе знать это. Я отсюда ничего не могу видеть. Я могу быть только уверен в любви, благонамеренности2* и заботливости моего папаши. Пожалуйста же, напишите мне... Напиши хоть ты, мой друг Michel, -- все равно. Мы же с тобой были в прежнее время так дружны, так откровенны, что и теперь ты, верно, представишь мне всю истину.
О себе мне уведомлять нечего: ты видишь мое письмо, значит, я жив и здоров, а больше нельзя и требовать. Все мои мысли, вся моя жизнь сосредоточивается теперь на этой страшной потере и на желании сколько-нибудь вознаградить ее для отца и детей...
Спросите, пожалуйста, у Михаила Алексеевича, только наедине, -- получил ли он письма мои от 8 и 25 марта.1 Он писал ко мне, вчера только я получил его письмо,2 но об этом ничего не упоминает.
Пишите же ко мне скорее и -- ради Христа -- исполните мою просьбу.
Н. Добролюбов.